СМИРНОВА Е.Р. СЕМЬЯ НЕТИПИЧНОГО РЕБЕНКА. САРАТОВ: ИЗД-ВО САРАТОВСКОГО УНИВЕРСИТЕТА. 1996. 192 С.

Рац М.В.

Состояние института семьи в обществе обусловлено не только уровнем социально-экономической жизни, но и научно-теоретическим осмыслением проблем семьи, стратегиями социальной, этнической, молодежной и семейной политики. Наиболее уязвимой семья оказывается в период демонтажа старой и внедрения новой социальной системы и именно тогда соответствующие исследования становятся особенно актуальными.

Среди последних публикаций, раскрывающих проблематику фамилистических теорий, следует отметить книгу Е.Р.Смирновой "Семья нетипичного ребенка". Используя междисциплинарный подход, автор сосредоточивает свое внимание на положении детей-инвалидов в современном обществе, специфике жизнедеятельности семьи с нетипичным ребенком, направлениях социально-реабилитационной помощи семье. а также прослеживает, опираясь на богатый историко-культурный материал, феноменологию нетипичности.

Во введении дается разностороннее определение семьи: как социальной группы и многофункциональной системы, как социального института и механизма биосоциального воспроизводства, как наконец, ячейки общества, в которой человек находит удовлетворение своим базовым потребностям. По мнению автора, показателем социального статуса семьи является уровень ее социального здоровья, благополучия, в свою очередь, требующих дальнейшей операционализации в соответствии с предполагаемыми направлениями научного анализа.

В работе раскрывается система понятий и категорий фамилистики, определяется теоретическая база фамилистических исследований в сравнении с задачами социологии семьи. Как полагает автор, теоретические основания государственной семейной политики, специфика сегодняшних политических и экономических реформ, непосредственно связанных с изменением идеологии и практики родительства, свидетельствуют о формировании самостоятельной междисциплинарной отрасли — фамилистики. Процесс ее эмансипации из социологии семьи квалифицируется в книге как этап научной революции со всеми характерными для межпарадигмального периода признаками. Опираясь на анализ обширной отечественной и зарубежной литературы, Смирнова в полемическом ключе прослеживает более чем двадцатилетнюю историю тематизации проблем эмпирического и теоретического уровней социологических и психологических исследований в области семьи, этических и политико-прагматических аспектов фамилистики.

Первая глава посвящена отношению к браку. В различных культурах социальное признание брака неодинаково, что обеспечивает вариативность форм данного социального института. Но при всех различиях есть нечто общее, что объединяет семьи, — это семейный образ жизни, который репродуцируется на протяжении многих сотен лет. Семья устанавливает границы дозволенного и транслирует нормы и ценности, принятые в обществе. Автор задает широкую перспективу изучения современной семейной жизни, позволяющую свести воедино исследования социальных проблем детства, материнства, отношений родителей с детьми и актуальных вопросов социальной работы с семьей.

Подробно и поэтапно осмысливая государственную семейную политику в советской России, Смирнова приходит к выводу, что социалистическая идеология, предполагавшая всеобщую социализацию, посредством коллективных институтов, не предусматривала социально-психологическую поддержку, не в состоянии была улучшить отношения между родителями и детьми и лишь усугубляла межличностное отчуждение внутри семьи. Проведенное автором сравнительное исследование (в России и Швеции) родительских аттитюдов подтвердило гипотезу о формировании типа семейной культуры в соответствии с направлением социально-политических тенденций и о влиянии целей, ресурсов, мер и эффективности семейной политики на образцы семейной жизни и аттитюды родителей к детям. В частности, установлено, что русские, по сравнению со шведами, считают более приоритетными "институциональные" (дружеские, профессиональные), а не "родственные" связи. Исходя из этого, автор придает большое значение разработке социальных технологий помощи семье.

Обращаясь во второй главе к конкретным проблемам, Смирнова предлагает исследовать семейную ситуацию на основе экосистемного подхода в русле концепции "семейного стресса" Р.Хилла и представляет оригинальный вариант шкалы родительских аттитюдов для выяснения того, как родители трактуют стрессовую ситуацию. Культурный стиль семьи, зависящий от этических, региональных и социально-экономических факторов, ценностных ориентации, влияет па ее восприятие возникающих проблем, способность запросить и получить помощь, на уровень доверия к социальному окружению. Факторный анализ родительских аттитюдов показал, что дополнительным источником стресса является фаталистическая ориентация семьи, которая, в свою очередь, сама может быть вызвана отсутствием или дисфункцией системы индивидуальных возможностей и условий. Поэтому, по мнению автора, актуален вопрос об определении комплекса внешних и внутренних факторов терапевтического воздействия, изменяющего семейное восприятие стрессовой ситуации, формирующего новую стратегию, мобилизующего семейные ресурсы.

Третья глава посвящена анализу социальной практики. Читатель познакомится с интереснейшим опытом, накопленным американскими специалистами в процессе работы в течение последних 20 лет над программой "ранней интервенции" — широкого спектра услуг, предоставляемых маленьким детям с нарушениями развития и их семьям. Здесь же рассказывается об основных понятиях, целях и задачах ранней интервенции.

Нa основе результатов исследований нетипичных детей и их семей, осуществляемых кафедрой социальной работы Саратовского университета, автор предлагает оригинальную модель системы семейных интеракций, семейных функций и жизненных циклов семьи. С точки зрения социально-экологического подхода с его центральной идеей прогрессирующего согласования взаимодействия растущего организма и его непосредственного окружения подобные взаимодействия рассматриваются на уровнях микро-, мезо-. экзо- и макросистемы.

В четвертой главе представлены основные результаты исследований потребностей родителей, имеющих детей с ограниченными возможностями (исследования проведены в России. Китае, США и Швеции). Кросскультурная перспектива убеждает в том, что набор основных потребностей во многом носит универсальный характер. Потребности информационного плана и основные финансовые нужды повторяются во всех национальных выборках. В то же время системные потребности, равно как и возможности для их удовлетворения, различаются в зависимости от ценностных ориентации общества и семьи, уровня организации социальной поддержки, соответствующих тем или иным культурным и социально-политическим средам.

Механизмам конструирования социального и индивидуального определения нетипичности посвящена пятая глава. Феноменологический дискурс нетипичности позволяет сделать вывод о неоднозначности социального отношения к индивидуальности в истории культуры. На основе классификации стадий развития культуры М.Вебера Смирнова дает обзор стереотипов и отношений к телесности, возникающих здесь противоречий, обусловленных культурой общества, семейной идеологией, установками ближайшего окружения, профессиональными оценками тех, кто работает с ребенком. Автор отмечает, что содержание современных российских законодательных актов, касающихся заботы и помощи людям с ограниченными возможностями, приближается по духу к общепринятым в мире принципам уважения человеческого достоинства.

Социально-антропологическая и философская рефлексия милосердия и благотворительности занимает важное место в предпринятом в шестой главе анализе социокультурного смысла нетипичности и оснований социального развития. Здесь приводятся толкования различных философских традиций и школ, рассматривается полисемантизм смыслов благотворительности — от милостыни до системы актов, организованных государственным законодательством. Особое внимание уделяется попытке решить социальные проблемы нстипичности в рамках концепции государства всеобщего благоденствия посредством систематической социальной политики и институционализации профессии социального работника.

Книга Смирновой демонстрирует, какой весомый вклад в изучение проблем современной семьи может внести исследователь, опирающийся на социокультурный подход. Автор не только обстоятельно анализирует проблемы семей с детьми-инвалидами, но и намечает направления разработки реабилитационных программ, социальных технологий помощи семье. В условиях, когда семья несет на себе колоссальные нагрузки, вызванные болезненным становлением рыночных отношений в стране, появление такой книги особенно ценно.

Л.Н.ОЖЕГОВА
аспирант кафедры психологии
Кубанского государственного университета

КОРЖИХИНА Т.П., СЕНИН А.С.

ИСТОРИЯ РОССИЙСКОЙ ГОСУДАРСТВЕННОСТИ. М.; ИНТЕРПРАКС, 1995.

Подготовленная преподавателями Историко-архивного института РГГУ книга выпущена в рамках программы "Обновление гуманитарного образования в России" и адресована студентам и аспирантам в качестве учебного пособия по предмету, само существование которого признано сравнительно недавно, но который уже успел стать темой острых идеологических баталий. Появление едва ли не первой обобщающей работы по истории российской государственности (преимущественно последних двух веков) следует приветствовать хотя бы как факт "прохождения "публицистического этапа" в понимании существа проблемы" (с. 5). Авторы анализируют государственность по четырем компонентам: "Во-первых, это форма государства, форма государственного устройства; во-вторых, это государственная машина, государственный аппарат, механизм управления страной; в-третьих, это государственные служащие, чиновники, бюрократия, "кадры", заполняющие этот механизм; в-четвертых, это национальное самосознание, идеология, главенствующая в обществе в данный период... Эти четыре компонента присутствовали всегда в любом государстве — и при фараонах и при социализме, хотя имели разный облик" (с. 7).

Однако сами компоненты рассматриваются не столько в качестве "инструментов" анализа, сколько как "составляющие" процесса эволюции российской государственности; причем последняя предстает как органическая целостность, неизменная в своих сущностных основаниях от Ивана III до наших дней. Особую роль здесь играют "геополитические факторы становления и развития", природно-климатические факторы и их влияние на специфику российского исторического процесса. Привычный же "коррелят" государства в западноевропейской традиции — гражданское общество — оказывается не более чем его предпосылкой: "Сущность гражданского общества такова, что оно нуждается в силе, препятствующей его распаду (закату, разложению), особенно когда общество расколото. В истории любой страны бывали времена, когда сохранение общества через идею государственности было важнее, чем какие-либо классовые или партийные разногласия" (с. 190). Даже если признать, что "Россия никогда не была частью европейской цивилизации, так как абсолютное большинство ее население в повседневной жизни никогда не руководствовалось идейным багажом Великой французской революции и протестантской этики в качестве мотивации к труду и богатству" (с. 21), а Российская империя была "своеобразным союзом народов, огромной, естественно сложившейся общностью людей, в которой различные пароды и культуры научились жить вместе" (с. 59), это вряд ли может обосновать появление на страницах книги фраз, заставляющих вспомнить веберовское предостережение насчет пророка за кафедрой: "Россия конечно же возродится, но строить заново большое многонациональное государство в Евразии без массовой героической жертвенности невозможно. За амбиции нынешних политиков придется платить нескольким поколениям россиян" (с. 59).

Во второй главе представлены основные этапы образования Российской империи в се исторических границах и характер управления национальными окраинами (в Финляндии и Царстве Польском, включая конституционный опыт 1815-1830 годов, на Кавказе и Закавказье, а также в отношении со среднеазиатскими государствами).

Третья глава посвящена теме самодержавной монархии, при этом особый интерес вызывает вопрос о пределах полномочий императора и, соответственно, отличий самодержавной и деспотической форм правления, как они обсуждались российским правоведами XIX века А.Д.Грановским и Н.М.Коркуновым (с. 64-65). Значительное место отведено государственной символике и оформлению монаршей власти (титулованию, порядку престолонаследия и т.д.).

В четвертой главе "Государственный аппарат: учреждения и чиновники" справедливо отмечаются заслуги М.М.Сперанского в разработке и осуществлении реформаторских начинаний 1801-1811 годов (учреждение Государственного Совета, министерской системы, Комитета министров: в том числе и законодательного обеспечения внутреннего функционирования государственного аппарата). Внимание исторически ориентированного социолога несомненно привлечет истолкование Сперанским понятия "самодержавное" применительно к государству как суверенное" (с. 62) и выполненная под его руководством к 1830 году кодификация законодательства империи (составление первого Полного собрания законов). Подробно рассмотрены порядок поступления на службу, условия карьеры и экономическое положение чиновников. К сожалению, из поля зрения исчез чрезвычайно любопытный эпизод с неудачной попыткой Сперанского ввести экзамены на чин на рубеже 1800-1810 годов, с чем не в последнюю очередь связаны его отставка и ссылка, а также появление "Записки одревней и новой России" (1811) Н.М.Карамзина, в которой авторы усматривают предвосхищение будущей триединой формулы Уварова "православие, самодержавие и народность" (с. 133).

Государственной идеологии как "совокупности идей, с помощью которых существующий политический режим обосновывает свое право на власть и которыми он руководствуется в своей повседневной деятельности" (с. 122), посвящена пятая глава. Здесь проанализированы главные этапы эволюции этой идеологии от полемики Иосифа Волоцкого и Мила Сорского, теории "Москва — третий Рим" Филофея и "Правды воли монаршей" Феофана Прокоповича до славянофилов и К.П.Победоносцева. Поскольку вопрос о правовых основаниях властных действий и полномочий авторы относят к области идеологической, логичным оказывается рассмотрение именно в этой главе как кодификационной деятельности второго отделения Собственной Е.И.В. канцелярии во главе со Сперанским (рубеж 20-30-х гг. XIX в.), так и "Основных государственных законов" (апрель 1906 года), закрепляющих законодательные уступки самодержавия в ходе первой русской революции. Речь идет о создании выбранного представительства — Думы, ограниченной Государственным Советом, преобразованной в верхнюю палату парламента. Авторы справедливо обращают внимание па статью 87 "Основных законов", позволявшую императору принимать законы в обход Государственной Думы, но нигде не упоминают о сословно-пропорционалыюй, неравной системе представительства (многоступенчатые выборы "по куриям"). Не затронул вопрос о том, насколько эти ограничения позволяют говорить о начале трансформации абсолютистской монархии в конституционную. В силу упомянутого "ограничивающего" подхода крушение самодержавия объясняется не социальными причинами, а в конечном счете тем, что оно "не сумело выдвинуть новой, привлекательной хотя бы для власть имущих и части интеллигенции, государственной доктрины" (с. 137), а также ослаблением связи самодержавного устройства с народным сознанием (со ссылкой на авторитет С.Л.Франка — с. 86, 137). А что же тогда другие компоненты государственности — аппарат и чиновники? В общем виде падение абсолютизма объясняется скорее в пределах модернизационной парадигмы: "Основной причиной краха империи стала неспособность династии найти адекватный ответ на вызов времени и согласиться на эволюционный путь реформирования политической системы" (с. 9-10). Это верное положение из вводной части не получило в книге достаточного развития и подтверждения.

В самой обширной шестой главе речь идет о пролетарской диктатуре. Авторы рассматривают советскую систему как форму российской государственности, что исторически правомерно. Вместе с тем следует признать: своеобразие "административно-командной системы управления" может быть выделено при историко-социологическом анализе, где наряду с представленной историко-юридической континуальностью должен быть подчеркнут именно момент прерывности. Отказ авторов использовать понятие "тоталитаризм" при анализе советского общества даст возможность его "имманентного", внутреннего описания как особого типа общественного устройства, формы государственности, а не как мутации или отклонения от "нормального" хода развития. Сам феномен "государственности" обретает во второй, "советской" части книги уже не столько "органические", натурализованные, сколько "конструктивистские", собственно социологические черты. Для периода 1917-1920 годов наиболее характерным авторы считают феномен поглощения государством как "наиболее концентрированной формы политической власти" всех других элементов политической системы. В то же время отмечаются двойственные процессы в развитии этой тенденции, когда "один был направлен на развитие прямой демократии и самоуправления трудящихся, другой — на усиление и укрепление государства" (с. 164). Перерождение системы Советов в однопартийную диктатуру (диктатуры пролетариата и диктатуру над пролетариатом) не был результатом изначальной злонамеренности большевистского руководства. Причина кроется в несоответствии ленинской идеи "государства-коммуны" (закрепленной Конституцией РСФСР в июле 1918 года) реалиям послереволюционной политической жизни страны, в низкой политической культуре населения и в декларируемом преодолении в "низовой" советской демократии принципа разделения властей — сращенности законодательных и исполнительных функций в органах новой власти (с. 165-170). Следствием конституционно-правовой "недостаточности" системы становится политическое перераспределение полномочий в пользу высших органов исполнительной власти ("главкизм") и партийных комитетов в центре и на местах.

Ведущая тема седьмой главы — становление советского федерализма (1917-1924 годы), который исторически оказался переходным типом отношений от унитарно-имперских к нынешним суверенным (уже хотя бы поэтому советская государственность не исчерпывается "без остатка" российской). Ступень федерализации, даже сведенная в сталинскую эпоху к чистой декоративности, выступила в роли инструмента построения нации из этнической общности, ибо, как замечают авторы, " в определенном смысле не нация создает государство, а государство конструирует нацию" (с. 189).

Главы восьмая и девятая касаются проблем устройства государственного аппарата — административно-командной системы управления — и обслуживающей его советской бюрократии — номенклатуры. В качестве главного признака этой системы определяется подмена лозунга "власть трудящихся" на лозунг "власть для трудящихся" (с. 215). Картина постепенного сокращения полномочий советских органов в пользу исполнительных и особенно партийных оставляет, однако, неразрешимым вопрос о возможности реализации идеала "социалистического самоуправления народа", полновластия советов, предстающих в книге в виде нереализовавшегося шанса. Сходным образом важным, но явно неполным представляется объяснение бюрократического перерождения номенклатуры наплывом "стихии мелкобуржуазной психологии" в ходе индустриализации или рекрутированием партийных новобранцев, а затем и высшей бюрократии позднесоветского периода (в том числе по социальному происхождению) из маргинализованной крестьянской массы. Определение реального социализма как смешанного общинно-корпоративного (колхозы) и индустриально-корпоративного строя во главе с правящим слоем, организованным наподобие самодержавной иерархии чиновников, па наш взгляд, недостаточно объясняет переход номенклатуры "от властных отношений к собственническим" (подзаголовок девятой главы), хотя перспективным выглядит намеченное здесь же сопоставление "советской модернизации" с новоевропейским "первоначальным накоплением" (с. 20).

Заключительные главы, посвященные эволюции советской идеологии и проблемам российской государственности после "ликвидации" СССР (книга закончена в мае 1994 года), вновь сопрягают вопросы модернизации, идеологии и удержания государственной формы властной элитой: "Как и самодержавие в свое время судорожно цеплялось за отжившую свой век идеологическую доктрину и тем привело страну к пропасти семнадцатого года, так и советская власть, переродившись в авторитарную систему с государственной идеологией, не сумела скорректировать ее и рухнула так же быстро и почти бескровно" (с. 295).

В целом рецензируемая книга написана в каноне учебника по истории российского и советского чиновничества и государственной идеологии.

Учебное пособие по развитию российской государственности, представляющее ее главным образом в историко-правовом ключе, безусловно, будет полезно аспирантам и студентам-обществоведам (равно как и гуманитариям вообще) в качестве обстоятельного и в то же время компактного справочника.

А.Н.ДМИТРИЕВ аспирант
Европейского университета в Санкт-Петербурге

СТАНОВЛЕНИЕ ДУХА КОРПОРАЦИИ: ПРАВИЛА ЧЕСТНОЙ ИГРЫ В СООБЩЕСТВЕ ЖУРНАЛИСТОВ: КОНСУЛЬТАТИВНЫЙ ОПРОС ЭКСПЕРТОВ / ПОД РЕД. В.И.БАКШТАНОВСКОГО, Ю.В.КАЗАКОВА, А.К.СИМОНОВА, Ю.В.СОГОМОНОВА. М.: НАЧАЛА-ПРЕСС, 1995.

Разные сообщества в разной степени подготовлены к осознанию себя в качестве корпорации, к оформлению корпоративности. А без формы, как известно, нет и содержания. Хотя есть "материал" — тысячи и сотни тысяч людей, занятых однотипной работой и имеющих общие интересы. Гражданское общество, как известно, не просто дифференцировано, а сложно структурировано, каждый его гражданин, наряду с местом, занимаемым по службе, обладает еще и рядом позиций, выражающих его политические, региональные, культурные, религиозные и, главное, профессиональные интересы. Здесь принципиально важно отличать позицию, занимаемую в результате самоопределения личности, от места, замещаемого индивидом сообразно вакансии в штатном расписании.

Редакторы сборника начинают свои размышления о перепутьях профессионального сообщества с фиксации того, что "'не только исследователи, но и сами журналисты понимают под корпоративностью нечто различающееся не только простительными оттенками смысла, но порой даже "знаком". Для одних само слово это звучит завораживающе привлекательно, и им готовы привольно пользоваться, беззаботно отложив на лучшие времена выяснение его значения. Для других то же самое слово оказывается глубоко чуждым, настораживающим, угрожающим каким-то профессиональным ценностям и вольностям, и без того сильно урезанным всевозможными инстанциями" (с. 3). Понятно: от собственной истории не убежишь, а вот поразмышлять над ней и сложившейся в итоге обстановкой всегда полезно. "Вопрос о том, существуют ли в России реальные предпосылки для создания журналистской корпорации, — отнюдь не праздный вопрос, тем более, что он напрямую связан с возможным пониманием миссии сообщества в современной России" (с. 5).

Цель редакторов-составителей сборника представляется точной — "уловить дух современного журналистского сообщества и по возможности оказать влияние на процесс нравственной рефлексии этого сообщества с точки зрения становления журналистской корпорации" (с. 6). Найден и адекватный способ организации материала — диалог, консультативный опрос экспертом. В качестве экспертов выступают журналисты, главные редакторы, лидеры профессиональных ассоциаций, исследователи и — особо надо отметить — разработчики профессиональных кодексов. В итоге читатель получает объемную, многомерную картину представлений журналистов об их профессиональной деятельности.

В основе концепции сборника лежат несколько взаимосвязанных тем. Первая и, на мой взгляд, важнейшая тема связана с понятием "свободная корпорация" как форма организации профессионального сообщества. Вторая тема — о профессионализме вообще и журналистском профессионализме, в частности. Третья тема, вынесенная редакторами в подзаголовок сборника, — о правилах честной игры и журналистской этики, правилах, рассмотренных в контексте профессиональной культуры (об этом пишет в своей статье И.М.Дзялошинский). Четвертая тема, поставленная во вступительной статье редакторов и неоднократно затрагиваемая авторами сборника, — миссия журналистики в современном мире вообще и в России, в особенности.

Говоря о журналистах, как, впрочем, и о специалистах любого другого профиля, я не спешил бы именовать их "профессиональным сообществом". Журналисты — они и есть журналисты, а профессиональное сообщество — уже некая форма организации, которая может быть, а может и не быть. Корпорация, пишут В.И.Бакштановский и Ю.В.Согомонов, — "это особый социальный институт, выражающий и защищающий интересы своих членов" [1, с. 5]. К тому же, добавляет Р.Г.Апресян, созданный "для ведения специализированной деятельности" [1,с. 16]. Если первое определение заставляет вспомнить о профсоюзах, второе напоминает скорее о корпорациях как форме акционерного общества. Сюда же примыкают идеи неокорпоративизма, мафии, "локального тоталитаризма" и т.п. Суть дела заключается, прежде всего, в доминировании социальных или социокультурных интересов корпорации над интересами се членов, с одной стороны, и общества в целом — с другой.

Согласно господствующим представлениям, в корпорацию людей объединяет единство целей. Профессиональное сообщество этого не предполагает: в его основе лежит общность профессиональных ценностей, цели же при этом могут и должны быть разными. Я различаю специалистов, владеющих методами, средствами, техникой своего дела, и профессионалов, обладающих сверх того ценностями, идеалами и вообще целостной профессиональной культурой. Этому научить нельзя, этому можно только, как говорил С.Михоэлс, научиться. Я бы сказал больше: и научиться нельзя, а можно только учиться; нельзя стать профессионалом, как нельзя стать личностью: и тем, и другим приходится становиться всю жизнь, ибо и то, и другое существует только в процессе становления, в развитии.

Могут ли профессиональные ценности и идеалы, профессиональная культура, миссия существовать вне той или иной профессиональной организации? И да, и нет. Могут существовать в виде мертвых текстов под золотыми корешками, в отчужденной от человека форме. В этом смысле и древнегреческая культура существует. Могут существовать в порыве, творчестве, горении (простите за штамп) выдающейся личности. Но не могут существовать как массовое явление, характеризующее некий уровень журналистики, педагогики или проектирования. Эта последняя, общественно значимая форма существования профессионализма возможна только в условиях развивающегося профессионального сообщества; если угодно, и свободной корпорации, но только тогда, когда она выполняет функции этого самого сообщества, оказывается не только и не столько социальным институтом, сколько профессиональным клубом.

"Правила честной игры в сообществе журналистов" — подзаголовок книги, обнаруживающий се преимущественно нравственную ориентацию. Естественно желание порядочных людей жить и работать честно, но в нынешних российских обстоятельствах это желание трудно реализуемо. Призыв А.Солженицына "Жить не по лжи" пока что не потерял актуальности, хотя ложь и приобрела новые формы. Наряду с очевидным засильем жуликов самого разного толка, я отметил бы здесь более глубокий слой обстоятельств. Честность — это предельная рефлексивность. "Жить не по лжи" в моем понимании предполагает прежде всего внутреннюю интеллектуальную честность, которая при отсутствии рефлексии попросту немыслима. Для журналистов это, по-моему, главное: ведь, обманывая себя (пусть бессознательно), они обманывают свою аудиторию — тысячи, а то и миллионы людей. Поэтому журналистскую этику стоило бы обсуждать как компонент профессиональной культуры, о чем пишет И.М.Дзялошинский. Здесь же и не вполне понятная формулировка вопроса о "правилах честной игры". Бывают ли "правила нечестной игры"? Мыслимы разные правила, но, каковы бы они ни были, шулер всегда их использует, чтобы надуть партнера, а честный человек будет их соблюдать. Кроме того, почему речь идет о правилах игры? Либо это метафора, и за ней стоят нормы и правила профессиональной деятельности, либо "игра" требует пояснения и прояснения.

Вопрос о миссии журналистики в современной России — важнейший и определяющий для разработки профессионального кодекса — уходит в тексте сборника на второй план. Сам этот факт симптоматичен. Большинство авторов заняты более прагматическими темами. Несколько обобщая мысль В.С.Гуревича (с. 172), я бы поддержал его тезис об историчности миссии журналистики, но именно поэтому я думаю, что надо говорить об искажении этой миссии в современной России по сравнению со странами, где существует нормальное, относительно стабильное открытое общество. Разные культурно-исторические ситуации — разные миссии. Современный российский опыт мог бы кое в чем пригодиться и на Западе. Я имею в виду ту функцию заполнения идеологического вакуума, которую берет на себя наша журналистика и которую В.С.Гуревич считает для журналистики чуждой. У "них" с идеологией тоже большие проблемы. Дж.Сорос (и не только он) не зря говорит о дефиците ценностей и целей в развитых демократических странах.

Говоря о миссии журналистики, следует иметь в виду субъекта. Из возможного набора функций журналистики и средств массовой информации стоило бы прежде всего убрать идею "четвертой власти" (Вс.Вильчек), убрать по той причине, что если журналистика и оказывается фактически четвертой властью, то происходит это опосредованно: случается или не случается в меру реализации ею своих прямых функций, по поводу которых высказываются противоположные мнения. Мне ближе всего подход И.М.Дзялошинского, выстраивающего некое пространство функций журналистики, внутри которого, по идее, находят свое место любые представления об этом предмете. Он задаст это пространство тремя ортогональными векторами: авторитарным (пример — взгляды Ленина на роль СМИ), информационно-познавательным (господствующим на Западе) и коммуникативным, или гуманитарным (идея соучастия журналиста и реципиента в постановке и решении проблем). Заданное таким образом пространство вроде бы и оказывается пространством профессионального самоопределения журналиста, редакции, журналистского сообщества (корпорации). Очень важно, что оно жестко отделено от пространства политического самоопределения. В этом я вижу путь к формированию профессионального сообщества, объединяющего сторонников самых разных политических позиций при одном непременном условии — если они не выходят за рамки права. Авторитарную ("законодательную" по З.Бауману [2]) установку я не оценивал бы совсем негативно. Проповедь, я полагаю, сохранит свое место в культуре. Я бы связывал авторитарную установку не только, и, возможно, не столько с партийной ангажированностью, сколько с ролью интеллектуальной и культурной элиты. Важнейшая функция информационно-познавательной установки — визуализация происходящего. Несколько утрируя, можно сказать, что "открытым" общество делают СМИ, и свободная журналистика выступает в качестве одной из конституирующих его подсистем.

Думается, что коммуникативно-гуманитарная (интерпретирующая, диалогичная) установка пока еще формируется, но именно с этим процессом я связываю свои надежды на будущее. Как пишет Л.Поляков, "лучше поздно, чем никогда, признать, что "правдой" может быть только газета, а в реальности есть лишь многоликость лжи ("субъективности", выражаясь академически) — множество идеологий и утопий, от имени которых и вещает в пространство социума любой конкретный индивид вообще, а журналист — по долгу службы" (с. 304). Более академично об этом пишет теоретик менеджмента П.Вейлл: "В практическом плане мы имеем всего лишь взаимные перспективы, и у нас нет внешнего стандарта истины, лишь множественность мнений, из которых мы можем выбирать" [3]. В связи с этим встают вопросы о том, возможна ли массовая коммуникация в принципе, в чем различие монологичной и диалогичной организации мышления, в чем заключаются основополагающие ценности сообщества журналистов. Разумеется, все эти вопросы не нашли исчерпывающего решения в сборнике. Но их обсуждение представляет несомненный интерес для политологов и специалистов по массовой информации.

ЛИТЕРАТУРА

1."Этика успеха: Вестник исследователей, консультантов, ЛПР" / Под ред В.И.Бакштановского, Ю.В.Согомонова, В.А.Чурилова. Вып 4. М. Тюмень: Центр прикладной этики, 1995.

2.Бауман 3. Философия и постмодернистская социология // Вопросы социологии. 1993. № 3.

3.Искусство менеджмента. М., 1993. С. 15.

М.В.РАЦ
профессор

версия для печати