BERELOWITCH A., WEVIORKA М. LES RUSSES DEN BAS: ENQUETE SUR LA RUSSIE POST-COMMUNISTE. PARIS: SEUIL, 1996. 439 Р.

Поправко Н.В.

Заглавие книги не переведешь буквально, попробуем поэтому подойти к нему постепенно, шаг за шагом уточняя смысл. Итак, это жители России (или, как стали писать и говорить после 1991 года, "россияне"), увиденные не сверху, но и не сторонним взглядом, а как бы захваченные "на месте", показанные "из гущи", изнутри, лицом к лицу и даже их собственными глазами. Социологическое исследование социальных сил и движений в России на стадии перелома, материалы которого легли в основу книги, было организовано именно так, чтобы удержать и сохранить эту, казалось бы, "естественную", но на самом деле сложно налаженную, "стереоскопическую" оптику.

Начать с устройства самого рабочего коллектива. В многолетней работе участвовали как французские социологи, авторы этой книги Алексис Берелович и Мишель Вевьерка, так и российские аналитики (их коллектив возглавляли Л.А.Гордон и Э.Г.Клопов), а само исследование, включавшее, с промежутком в год, две "волны" бесед с представителями различных социальных движений и сил современной России — в общей сложности сто шестьдесят встреч в декабре 1991 — марте 1992 годов и в марте-июне 1993 года — входило в еще более широкий, руководимый видным французским социологом Аленом Туреном международный проект изучения посттоталитарных обществ, охватывавший также Польшу, Румынию, Чехию и Словакию. В основу исследования был положен метод "социологической интервенции", разработанный в 70-е годы А. Туреном¹. Были проведены дискуссии с политическими активистами демократического движения Москвы и работниками систем законодательной и исполнительной власти Таганрога, новыми предпринимателями и директорами крупных промышленных предприятий, представителями независимого профсоюза кемеровских шахтеров и деятелями "старых" таганрогских профсоюзов, активистами экологического движения в Нижнем Новгороде и гуманитарной интеллигенцией в Москве. (Напомню, что "социологическая интервенция" предполагает работу, прежде всего, с рядовыми представителями того или иного коллективного действия или движения, включая их партнеров и оппонентов, а не с высокостатусными руководителями или профессиональными идеологами; поэтому слова d'en bas из заглавия книги обозначают еще и "низовых" активистов того или иного движения — в противоположность облеченным официальными полномочиями "верхам" — и их самостоятельные, а не навязанные "сверху" инициативы.)

Авторы книги не склонны ни к социальному прожектерству, ни к антиутопическому катастрофизму. Поэтому они равно далеки от обеих крайностей, нередких в суждениях о нынешней России и в самой стране, и за ее пределами, — как от конструирования идеальных путей и "правильных" форм социального развития (они, чувствуется, меньше всего хотели бы занимать здесь позицию поучающих наставников), так и от несколько мазохистских констатации социального распада и разгула иррациональной стихии, недоступной-де изучению и разумному пониманию (иначе говоря, они справедливо не считают нужным отказываться от привилегий собственного ума и не спешат заранее расписываться в профессиональной несостоятельности перед окружающей, еще не уложившейся и некодифицированной социальной реальностью). Напротив, А.Берелович и М.Вевьерка видят свою задачу в том, чтобы "трезво рассмотреть посткоммунистическую эпоху, которая не сводится ни к гипотезам о полном социальном вакууме, ни к драматизированным сценариям, пророчащим повсеместное распространение насилия, диктатуру, худшие из крайностей нерегулируемого рынка и столкновения между республиками, этносами и народностями" (с.10). По мере углубления в предмет, его анализа эта трезвая и взвешенная позиция становится, надо заметить, все отчетливей, обоснованней и — в смысле точности понимания происходящих в России процессов — плодотворней.

В качестве главных проблем исследования первоначально выдвигаются характер и темпы перехода России к современному и развитому ("модерному") состоянию — к демократии в политике и рынку в экономике, а соответственно в центр исследовательского внимания ставятся новые самостоятельно действующие лица ("актеры") на общественной сцене, в экономической, политической и культурной сфере, "их запросы, планы и ориентиры, трудности и границы их действия и, в конечном счете, их возможный вклад в формирование гражданского общества" (с.10). Исходную аналитическую рамку для социологического описания коллективного действия, его ориентации, мотивов и оценок при этом образуют следующие взаимодополнительные оси: разрушение старой системы / построение новой системы; выражение частных, групповых, прежде всего — профессиональных интересов ("специфическое" действие) / выражение коллективной солидарности, отношения к социальному целому, политической системе, государству ("политическое" действие), включая весь спектр "смешанных" форм; напряжения между признанной необходимостью модернизации страны и ее издержками, ценой реформ (с.34).

В этой сетке координат А.Берелович и М.Вевьерка последовательно рассматривают политические изменения в России — появление "неформалов", возникновение политических партий, судьбу демократического движения (часть I), либерализацию предпринимательской сферы — ориентиры, фантомы и самооценки новых предпринимателей и директората крупных промышленных предприятий (часть II), рабочее движение, возникновение новых независимых профсоюзов и адаптацию старых профсоюзных структур к меняющейся обстановке (часть III), экологические инициативы как частный случай социокультурного протеста (IV) и "закат интеллигенции" — функциональное исчерпание ее просветительских и смягчающих власть функций, намечающиеся ценностные сдвиги в сторону профессионализации, напряжения и эрозию коллективной идентичности (V). Каждая из перечисленных частей книги Береловича и Вевьерки строится как историческая траектория возникновения и существования данной группы активистов, ее (а вместе с ней, рискну добавить, в какой-то мере и исследователей) переход от первоначальных иллюзий и эйфории открывшихся возможностей, от открытого политизированного противостояния старой системе ("героические дни") через последующий кризис группового самопонимания и постепенный распад группы или движения к нынешней минимизации глобальных политических требований и сосредоточении на конкретных задачах текущего дня и индивидуальной, профессиональной активности. Значимыми точками выступают здесь августовский путч 1991 года и распад СССР, гайдаровские реформы и вооруженное противостояние президента и парламента в октябре 1993 года (к книге приложена краткая хроника десятилетия от избрания М.Горбачева Генеральным секретарем ЦК КПСС в марте 1985 года до захвата заложников в Буденновске в июне 1995-го).

В главах, посвященных, например, трансформации политической сферы, эти перемены в сознании активистов описываются их собственными словами как "возвращение к норме" — отсылка к особой, промежуточной смысловой конструкции "нормального мира", где политика составляет удел профессионалов, а все остальные занимаются своим делом, и такому же представлению о некоем "нормальном пути развития", с которого Россия в свое время как бы сошла, но куда непременно вернется (с.68-70). Подобный "фатализм нормы" позволяет участникам перенести собственную политическую демобилизацию и растущую дистанцию между политической системой, с одной стороны, и населением, отошедшим от массовых выступлений и переставшим возлагать на власть особые надежды, с другой. Итог соответствующих перемен, в который составной частью входят и усилия исследуемых политических активистов, описывается в книге следующим образом: "В ряде аспектов сложившаяся система сохраняет преемственность по отношению к коммунистическому режиму... Ельцинская Россия — это поразительная политическая и институциональная конструкция, в которой не существует представительной демократии и над правовым государством смеются, но где государство гарантирует сохранение основных свобод и отказывается их ущемлять в соответствии с обстановкой. Эта формула работает в той мере, в какой население, со своей стороны, не требует более широкого политического участия, а власть — в отличие от времен классического коммунизма — больше не ставит своей целью его мобилизовать" (с.132).

Аналогичные сдвиги (в заданных исторических рамках) авторы прослеживают и в отношении самопонимания и оценок потенциальных носителей экономических перемен, новых предпринимателей. Первоначальное противостояние консервативной власти, борьба за освобождение предпринимательской инициативы от государственной опеки порождает впечатляющий взрыв организационной активности (на с. 143-144 авторы приводят ряд данных о динамике создания кооперативов, частных предприятий, банков и т.д.). Столкновение со сложившейся политической системой и ее внутренними формами контроля над ресурсами, капиталами и рынком ведет многих предпринимателей к разочарованию в планах глобальной перестройки экономической сферы, отказу от "смешанного", политизированного действия и борьбы за представление их коллективных интересов, достижение общих целей. Кроме того, индивидуальный успех, со своей стороны, тоже дезинтегрирует предпринимательские слои. Запас их активности по преимуществу реализуется теперь в виде быстро растущей прослойки "новых русских", "которые не чувствуют в политической эволюции России ничего угрожающего и не видят причин вмешиваться в дела государства, вообще выходить на уровень политической системы" (с.178). Отмеченный здесь авторами книги парадокс состоит в том, что новые предприниматели, выступавшие в свое время за либерализацию экономики, рынок и т.д., со временем все меньше заинтересованы в процессах демократизации и вообще будущем страны, тогда как директорат крупных промышленных предприятий, напротив, активнее выступает в поддержку реформ.

Иначе говоря, речь теперь идет уже не о прежнем утопическом "переходе" к западному рынку, а о некоем новом, реально действующем типе экономики, использующем для сдвига "старые" структуры и социальные силы. И точно так же, как в сфере политики гарантом сохранения основных гражданских свобод выступает государство, во многом сохраняющее преемственность по отношению к прежней системе, так в области экономики движущими силами перемен становятся "прежние актеры, переходящие на новые рельсы в рамках медленно трансформирующейся политической культуры" (с. 211). Аналогичную закономерность А.Берелович и М.Вевьерка наблюдают и в рамках профсоюзного движения: на основании бесед с активистами у авторов складывается впечатление, что и здесь побеждают не насаждаемые "сверху" новые независимые профсоюзы по кемеровскому образцу, а "реконверсия старых профсоюзов, можно сказать, "снизу" (с.293). Важно подчеркнуть, что общим контекстом для подобных — можно сказать, менее радикальных, более рутинных и, уж конечно, куда более долговременных, чем еще недавно казалось и политическим активистам, и их исследователям, — форм развития "нового силами старого" или использования "старых форм в новых целях" является, как отмечают авторы, "сокращение едва наметившегося политического пространства представительной демократии" (с. 336).

Характерны социальные фантомы, возникающие в сознании деятелей тех или иных общественных движений по ходу описанных процессов демобилизации и возрастающей неопределенности собственного статуса, эрозии коллективных целей и т.п. Если для политических активистов это возвращение "красных" (или "красно-коричневых") и угроза люмпенизации страны, для новых предпринимателей — люмпенство и мафия, то для гуманитарной интеллигенции, перемены в самосознании которой прослежены авторами, может быть, с наибольшей обстоятельностью, — это "рынок" с его "законами чистогана" и "массовая культура" с ее "бездумностью" и "безвкусицей". В условиях ценностного выветривания, группового распада и слабости позитивных ориентиров ("общечеловеческие ценности" никакой функциональной нагрузки, понятно, не несут и вынести не смогут) постсоветское коллективное сознание в поисках хотя бы временной и мнимой целостности, в качестве какой-то опоры и точки отсчета апеллирует к "теням" прежних всевластных авторитетов, опять-таки метафорам нерасчленимого — но теперь уже угрожающего — целого, прибегает к "негативным" самоопределениям. Одной из подобных точек отсчета становится, в частности, "прошлое", воображаемое и конструируемое здесь и сейчас по контрасту с нынешним днем и при отсутствии интереса к дню завтрашнему: "После краткого периода колебаний, — заключают свой анализ А.Берелович и М.Вевьерка, — Россия не создает сама свое будущее, твердой ногой вступая в демократию и рынок, а движется спиной вперед, опираясь на прошлое" (с.403).

В заключение несколько слов о принятом авторами подходе, его заданных и сознаваемых ими границах. В анализе социальных сдвигов и перемен А. Берелович и М. Вевьерка исходят из "точки зрения действующих лиц", а не "системы", но надеются, что предпринятый анализ, в случае его результативности, обогатит "восприятие системы и ее эволюции". Известное дистанцирование от "всеохватывающих теорий", обращение к "мягким" методам, "предоставление слова" рядовым участникам социальных процессов и учет "обратной связи" социолога с ними, опора на "человеческий документ" и тл. — явные тенденции в развитии социальных наук на Западе за последнее двадцатилетие, объяснимая и отчасти оправданная реакция на глобальные претензии структурного функционализма 50-70-х годов. Подобная аналитическая стратегия и тактика дают, особенно "по контрасту", на первых порах (и на начальных этапах конкретного исследования) немалые преимущества, убедительным свидетельством чему — рецензируемая книга. Крайне важны, более того — незаменимы такие способы работы и в плане историческом. Однако отказ от "большой теории", в общем понятный для западной социологии, изучающей "современные" социальные системы, которые уже прошли эпоху крупномасштабных переломов и потрясений, может быть, далеко не столь оправдан в нынешних российских условиях (и шире — в постсоветской ситуации, включая восточноевропейскую). По крайней мере, богатейший опыт эмпирических зондажей в России последнего десятилетия натолкнулся на необходимость как раз концептуальных разработок природы сегодняшнего (а задним числом — и вчерашнего, советского) общества, на дефицит именно общетеоретических рамок в исследовании социальной структуры и ее динамики, социальных движений, проблем социальной и культурной идентификации, границ и особенностей формирования политической, экономической, культурной сфер в российском обществе, характера лидерства и структур авторитета в нем — вообще в анализе структур сложного социального действия.

В этом смысле, скажем, описанный авторами рецензируемой книги феномен модернизации через использование "старых" механизмов, сил и социальных актеров — не только весьма многозначительный эмпирический и исторический факт, но и теоретическая проблема, по крайней мере, он требует специальной теоретической концептуализации. Какова ролевая структура и в чем функциональная специфика таких социальных механизмов, их место в морфологии данного общества? Каково самоопределение действующих лиц в подобных "недомодерных" структурах действия и как эти "архаично-новаторские" (если вспомнить давнее выражение Ю.Тынянова) структуры связаны собственно с процессом изменений, влияют на его характер? Не это ли один из авторов книги парадоксально назвал в другой публикации "действием без действующих лиц", "модернизацией без модернизаторов"? Думаю, похожий ряд вопросов можно было бы отнести и к структуре, функциональной роли, социокультурным видоизменениям такого специфического образования, как советская и постсоветская "интеллигенция" (при известной, конечно, близости ее в некоторых отношениях к европейским и американским "интеллектуалам" на определенных исторических стадиях их существования и самопонимания). Все это, естественно, выходит далеко за пределы данной конкретной книги и поставленных ее авторами прямых задач. А потому сказанное под занавес — не столько отклик на уже написанное нашими французскими коллегами, сколько практическая задача на будущее, значимая и интересная, хотелось бы надеяться, для всего зримого и незримого сообщества исследователей российской реальности.

Б.В.ДУБИН

Всероссийский центр изучения общественного мнения

ГОФМАН А.Б. СЕМЬ ЛЕКЦИЙ ПО ИСТОРИИ СОЦИОЛОГИИ. МОСКВА: МАРТИС, 1995. 203 С.

В предисловии к книге А.Б.Гофман, предусмотрительно вступая в воображаемый диалог с будущими рецензентами, замечает, что "существенный недостаток" его работы "состоит в отсутствии более или менее полного охвата историко-социологического материала" (с. 3). Замечание, на мой взгляд, излишнее, поскольку даже самому требовательному читателю и самому придирчивому рецензенту понятно, что в рамках семи лекций полный охват обозначенной темы невозможен, Гораздо важнее другое: какие задачи ставил перед собой автор, какими методами их решал (и решил ли?) и, наконец, почему из всего "сонмища" отцов-основателей социологии выбрал именно тех, а не иных "персонажей"? По словам Гофмана, он "стремится рассматривать историю социологии как процесс становления, развития и реализации определенных признаков, образующих специфическую область знания. Анализ этих признаков — онтологических, эпистемологических, этических и институционально-организационных — позволяет надеяться, что речь в данном случае идет об истории именно социологии..." По мнению автора, используя его подход, можно в дальнейшем рассмотреть и другие этапы, присоединяя новые главы истории социологии к уже написанным, "подобно тому, как в детском конструкторе присоединяются новые детали, с той лишь разницей, что детали эти еще предстоит изготовить" (с. 3).

Прежде чем ответить на вопрос, "что такое история социологии?", Гофман пытается сформулировать собственное понимание социологии. Согласно "онтологическому критерию", это "некоторая сфера знания", содержащая "высказывания о социальной реальности" (с. 6), согласно "эпистемологическому" — не просто знание, а научное знание об обществе" (с. 7), воплощенное в определенных системах понятий, согласно "этическому" — "установка на познание как таковое, где оно выступает как высшая ценность" (с. 11). Наконец, "институционально-организационные критерии" подразумевают разнообразные формы институционализации и организации социологической деятельности (с. 12).

С моей точки зрения, ни один из названных критериев не выдерживает строгой критики. Определение социологии как "науки об обществе" тавтологично, поскольку при таком понимании само общество трактуется как то, что изучается социологией. "Научность" — особенно в социологии — проблема не просто темная, а темнейшая, бездна, в которую страшно даже заглянуть (недаром у С.Булгакова еще в начале века само слово "научность" вызвало такое нескрываемое и почти злобное раздражение). Определение научности, которое предлагает Гофман, имеет по сути дела конвенциональный характер, и другого, по крайней мере, в рамках истории социологии, дать, по-видимому, невозможно. Еще более расплывчат "этический критерий". Социология, по утверждению Гофмана, "это, прежде всего, честный и бескорыстный поиск научной истины" (с. 12). Но разве были в истории социологии (да и вообще науки) ученые, которые бы признались, что они не честно и не бескорыстно ищут истину? Под этим критерием подпишется каждый, потому что — на счастье или на беду — абсолютных критериев честности и бескорыстия не существует. Что касается институциональных критериев, то это, строго говоря, вовсе не критерии, а "признаки", причем не всегда правильные. Их недееспособность особенно очевидна в наше время, когда существуют сообщества шаманов и колдунов, издающие собственные журналы, открывающие "школы" и "академии" и даже присваивающие своим членам "ученые звания". Правда, на это можно возразить, что "шаманские академии", будучи явлениями социальной мимикрии, косвенно доказывают высокий престиж науки в современном обществе. Наверное, так оно и есть, но расширяет ли это наше понимание научности?

Из всех подобных затруднений помогает выйти категория "парадигма", которую обоснованно и корректно вводит автор. Действительно, если нет абсолютного критерия научности и строгого определения социологии, но есть предметное поле, которое можно условно назвать "наукой" и "социологией", то должны быть некие ориентиры, позволяющие более или менее верно судить об этом поле. Другими словами, мы не всегда точно знаем, что такое социология, но вполне уверенно можем сказать, что ею не является. Как считает автор, "парадигмы дают возможность отбирать наиболее существенные, "парадигмальные" имена, понятия, принципы, теории, школы, направления, методы и т.п., оставившие глубокий след в развитии науки" (с. 13).

На мой взгляд, подход к истории социологии Гофмана являет собой подобную "парадигму". Социология не рождается на пример Афины Паллады из головы Зевса в готовом виде и полном боевом снаряжении — она становится и до сих пор еще отчасти пребывает в процессе становления. Условно ее историю можно изобразить в виде схемы: Знание (прошлое)— > Наука (настоящее)—> Истина (будущее).

Вторая лекция посвящена "интеллектуальным истокам" социологии. Это одна из центральных глав книги, поэтому каждый заинтересованный читатель должен проработать ее особенно тщательно.

"Социология родилась из соединения идеи общества с идеей науки об обществе" (с. 35), — к такому выводу приходит автор, опираясь на обширный материал из "предыстории социологии" (от Аристотеля до Сен-Симона). А поскольку становление социологии происходило в определенную историческую эпоху, и идея общества "развивалась вместе с идеей его неправильного устройства" (с. 32), деятельность Сен-Симона (которого Гофман с полным основанием считает одним из отцов социологии или, по крайней мере, одним из самых значительных "предтеч") "положила начало одновременно двух форм мировоззрения: социалистической и социологической" (с. 33). Отсюда уже отчетливо просматриваются два направления дальнейшего развития социологии. Одно (О.Конт, К.Маркс) будет стремиться превратить "утопию в науку", другое (Г.Спенсер, Э.Дюркгейм) — освободить социологию от родимых пятен утопического мышления. Оба направления познают и победы, и поражения, пока, наконец, социология не обретет "твердый" (пишу в кавычках, потому что, разумеется, более или менее твердый) статус науки.

Лекции, посвященные "персоналиям", построены по единому принципу. Сначала автор кратко излагает этапы жизни и деятельности своего "героя", потом весьма обстоятельно анализирует его социологические взгляды (уделяя особое внимание сформулированным в первой лекции критериям), после чего следует заключение-резюме, где дается общая оценка мыслителя.

"По единому принципу" — вовсе не означает стандартно. Напротив, специфику и новаторство (или же заблуждение) каждого из персонажей Гофман подчеркивает необычайно выпукло. Правда, значение О.Конта; в истории социологии, на мой взгляд, несколько преувеличено, более того, так и не ясно, в чем он преуспел: в становлении социологии или же в ее дискредитации.

Зато лекция четвертая: "Социология Карла Маркса" — несомненная удача автора. Он, конечно, весьма далек от апологетики нашего недавнего "властителя дум", но вместе с тем не позволяет себе по отношению к нему ни малейшего нигилизма, справедливо отмечая: учение Маркса "было многозначным, противоречивым и незавершенным" (с. 122). Особый интерес представляет сравнительный анализ подходов Конта и Маркса к социальному развитию. "С Маркса, — утверждает Гофман, — начинается традиция исследования позитивных функций социального конфликта в социологии", хотя в силу его политических пристрастий "пролетариат, устанавливающий свою диктатуру, выступает уже не в роли "могильщика", а в роли "убийцы" господствующих классов (с. 123).

Пожалуй, единственный недостаток этой главы — отсутствие ссылок на русских марксологов (С.Н.Булгакова, П.И.Новгородцева), которые еще в начале века выступили с такими же оценками (хотя и с других научных позиций) теоретического наследия Маркса.

Биологический редукционизм (пятая и шестая лекции) проанализирован на примере двух школ: социал-дарвинистской и расово-антропологической. Здесь показано, как "незрелое научное знание превращается в псевдонаучное" (с. 142). Обе школы автор в целом оценивает отрицательно (за исключением Спенсера, благодаря которому термин "социология" был "реабилитирован" и получил второе рождение" — с. 132). "Попадая в сферу массового сознания и практической политики, вульгаризованные социал-дарвинистские идеи нередко служили обоснованием аморализма и беззакония..." (с. 139). Идеологические функции расово-антропологической школы еще хуже: они состояли и состоят в обосновании необходимости привилегий для определенных социальных групп и слоев, в переключении социальных напряжений и конфликтов на этнические и расовые, а также в обосновании экспансионистской внешней политики (с. 155).

Наиболее обстоятельно проанализированы идеи основателя расово-антропологической школы А. де Гобино. Что касается Х.Ст.Чемберлена (который почему-то назван Хаустом, хотя по сложившейся в России традиции его принято именовать Хьюстоном), то ему уделено лишь полстраницы. Конечно, с научной точки зрения такая иерархия вполне оправдана, но автору следовало бы учесть, что идеи Гобино в России были совсем не популярны, тогда как "примитивные" концепции Чемберлена получили весьма широкое распространение и оживают вновь, по-прежнему продолжая отравлять массовое сознание. Совсем недавно, например, репринтно переиздана его книга "Арийское мировоззрение", которую книготорговцы рекомендуют как высшее откровение новейшей науки (брошюра разошлась, надо признать, моментально).

Автор заканчивает пятую лекцию словами: "Для истории социологии расово-антропологическая школа — это не столько источник серьезных идей, сколько интересный и поучительный объект изучения, позволяющий лучше понять механизмы рационализации расовых, этнических и классовых предрассудков" (с. 156). К сожалению, приходится констатировать, что сегодня этот "объект изучения" переместился в нашу страну.

Гофман — один из крупнейших в России знатоков социологии Дюркгейма и в шестой лекции, посвященной французскому социологу, пожалуй, ничего не прибавил к ранее написанному. Отметим лишь, что в своем отношении к Э.Дюркгейму автор стал мудрее...

Заслуживает самых высоких похвал обращение к В.Парето — ведь этого мыслителя по настоящему не знает никто. Тем не менее, образ этот пока далек от завершения. Надо надеяться, что в последующих лекциях автору удастся более обстоятельно проанализировать такую, в частности, тему, как "Парето и фашизм", о которой здесь говорится лишь то, что она "чрезвычайно поучительна".

В заключении хотелось бы отметить главное. Гофман владеет редким даром — органическим сочетанием "научности" и "популярности", поэтому даже спорные его утверждения читать интересно. И последнее. Мне кажется, "надстроить" эту книгу на манер "детского конструктора" вряд ли удастся. Написанные главы, скорее всего, придется перестраивать. Но это дело будущего.

В.В.САПОВ

ИОНИН Л.Г. СОЦИОЛОГИЯ КУЛЬТУРЫ. М.: ЛОГОС, 1996. 280 С.

Социология культуры представляет собой довольно размытую предметную область, и сведение всех или хотя бы наиболее значимых ее направлений в единую систему, обладающую простотой и логической структурированностью учебника, является непростой задачей.

Отмечая в предисловии крайнюю немногочисленность зарубежной учебной литературы по социологии культуры и полное отсутствие отечественной, автор считает, что даже существующие учебники представляют собой скорее отражение не фактического состояния дисциплины в целом, а теоретических пристрастий тех, кто их пишет (с.6). И хотя размытость предмета предполагает известную субъективность в выборе тем и трактовке понятий, логика данного учебника строится на том, что степень этой субъективности должна быть по возможности ограничена за счет представления различных теоретических и методологических подходов к изучению культуры. Что касается личных пристрастий автора, то они сформулированы им самим в том же предисловии: "Основой настоящего учебника является рассмотрение процесса современного культурного перехода — резкого изменения роли культуры в жизни современного общества ... Это — сквозная идея книги" (с. 7).

Прежде чем рассказывать о том, что такое социология культуры, естественно решить, что понимать под культурой. С рассмотрения этой проблемы и начинается книга. Дается подробный лингвистический анализ употребления слова "культура" в разных языках — начиная с латинского и кончая современными европейскими. И хотя причины трансформации значений этого слова остаются за рамками лингвистической истории, при желании из последующих глав вполне можно получить представление о том, почему понятие "культура", ограниченное когда-то сельскохозяйственной сферой, со временем стало связываться с воспитанием и образованием, с процессом нематериального развития, с определенным состоянием общества, с типичным для определенного места и времени образом жизни или с формами и продуктами нематериальной деятельности; или в каком контексте культура может выступать как противоположность природы либо как противоположность цивилизации.

Культура как предмет науки появляется в результате осознания факта множественности культур (с этого момента слово культура начинает употребляться во множественном числе), осознания различий (в образе жизни, верованиях и т.п.) именно как культурных, и, соответственно, выделения культуры в особую сферу, которую можно изучать. Науки о культуре, перечень которых включает этнографию, этнологию, культурную и социальную антропологию, культурологию, философию и социологию культуры, возникли в разное время и развивались более-менее независимо друг от друга; но если говорить об общей истории наук о культуре, она вырисовывается как последовательная смена трех парадигм: эмпирической, эволюционистской и циклической (где признается отсутствие единого процесса развития культуры вообще, каждая культура признается самоценной и требующей изучения в ее собственных терминах). Социология культуры — "наука, которая рассматривает строение и функционирование культуры в связи с социальными структурами и институтами и применительно к конкретно-историческим ситуациям" (с. 16) — окончательно формируется в рамках последней парадигмы.

В начале книги приводится красноречивое высказывание немецкого социолога Беркинга: "Там, где раньше было "общество" ... стала "культура" (с.6). И после того, как описана история понятия "культура", следующей темой естественным образом оказывается история отношения социологии к культуре, идущая в направлении, обозначенном приведенной выше цитатой.

В социологии, которая зародилась прежде всего как наука, анализирующая культурные закономерности, с самого начала присутствуют две тенденции, сосуществующие в концепции Огюста Конта и часто расходящиеся впоследствии: объективистская, в которой разводятся объективные социальные и субъективные культурные формы, и культурно-аналитическая ("культурный анализ" — термин, предложенный автором в качестве одного из вариантов замены не очень удачного названия "социология культуры"), согласно которой "общество именно таково, каким оно является в культуре" (с. 51). Процесс развития человечества, по Конту, вполне объективен и сродни естественнонаучным законам. И в то же время — это "прогресс духа". Привлекая понятие репрезентативной культуры, введенное современным немецким философом Ф.Тенбруком², автор показывает, что контовские три стадии развития человечества могут быть представлены как последовательная смена форм существования репрезентативной культуры, оговариваясь, однако, что сам Конт не имел этого в виду, поскольку концепция репрезентативной культуры плохо совмещается с идеей объективного нравственного прогресса.

Дальнейшая история социологии выглядит так: объективистская тенденция на уровне практической социологии стала чем-то вроде господствующей идеологии, но и культурно-аналитическая тенденция не исчезла и всегда была сильна — хотя бы на уровне теории. В частности, в книге большое внимание уделяется изложению концепции понимающей социологии Макса Вебера и последующему развитию этой традиции в работах представителей Чикагской школы, символического интеракционизма и социальной феноменологии (Чарльза Кули, Уильяма Томаса, Джорджа Мида, Альфреда Шюца и др.).

Основное различие между объективистской социологической традицией и культурным анализом состоит в том, что в первом случае социальные факты и структуры рассматриваются как объективные и не зависящие от того, что в них видят люди (в частности, социологи), а во втором — принимается противоположная предпосылка, согласно которой познание есть одновременно созидание нового, социальная жизнь реально протекает в соответствии с тем, как она понимается, социальные структуры существуют постольку, поскольку они признаются людьми и т.п. Для социолога культуры (или культурного аналитика) проблемой оказывается процесс объективирования того, что необъективно изначально, то, почему и как одни идеи становятся социальными реальностями, а другие нет. И понимание культуры в такой социологии близко определению репрезентативной культуры.

В следующей главе рассматривается комплекс социолого-культурных проблем (или тем), связанных с анализом повседневности (преимущественно в рамках феноменологической традиции), то есть социология повседневности как один из вариантов социологии культуры. Предметом исследования оказывается жизненный мир, в который погружен весь без исключения человеческий опыт, который практически никогда не рефлексируется и вообще мало доступен рефлексии. Повседневность понимается как нормальное состояние, само собой разумеющееся и существующее независимо от людей. Нарушая привычный ход вещей, вводя в структуру повседневности то, что не укладывается в рамки "нормального", можно подойти к пониманию культурной природы социальной реальности, ее сконструированности, увидеть, на каких принципах держится повседневность.

В качестве одного из примеров реакции повседневности на столкновение с аномальными явлениями (и также того, что аномально, следовательно, что нормально для повседневности) в книге широко используется материал романа М.А.Булгакова "Мастер и Маргарита". Характерными чертами повседневности оказываются ее прозрачность для понимания и предсказуемость, то есть все непонятное и ненормальное интерпретируется в понятных терминах, классифицируется как принадлежащее к определенному типу, и после этого поведение по отношению к непонятному осуществляется в соответствии с произведенной интерпретацией и типизацией (причем одна интерпретация накладываться на другую, и тогда при появлении нечистой силы можно одновременно пришпилить на грудь икону и обратиться в милицию). На материале романа рассматривается взаимодействие повседневности с некоторыми существующими по своей собственной логике конечными областями значений, то есть другими мирами опыта — религией, искусством, душевной болезнью и др., — которые способны создавать свою собственную реальность, оставаясь и при этом более или менее независимыми от повседневной практики физической жизни.

Анализируя историчность мира повседневности, его изменение во времени, автор приходит к выводу, что повседневность в том виде, в каком она существует сейчас (то есть характеризующаяся всеми теми элементами, которые выделил в ней Шюц — трудовой деятельностью, специфической уверенностью в существовании мира, напряженным отношением к жизни, особым переживанием времени, специфической личностной определенностью действующего индивида и особой формой социальности) — это чисто современное явление.

Следующее направление культурного анализа, рассматриваемое в книге, — это так называемый мифологический подход к изучению культуры. По существу здесь рассматриваются центральные категории социальной антропологии, но акцент делается не на исследованиях "примитивных" обществ, а на изучении жизненного мира, повседневности — уже не с точки зрения логической структуры, а в ее непосредственности. "Мифологический подход дает своеобразное видение коллектива как органической общности, не улавливаемой формальными социологическими классификациями. Выявив соответствующие мифы, можно установить связи, ускользающие от внимания тех, кто пользуется традиционным аналитическим инструментарием" (с. 163).

Три уровня, на которых реализуется мифологический подход (или три основных элемента, которые он исследует) — это ритуал, символ и миф. Исследование каждого из этих элементов позволяет выявить некоторые проявления тех латентных социальных форм, о которых упоминалось выше, а все вместе они образуют единую систему. В книге приводится множество определений каждого из трех элементов, взятых у различных социологов, антропологов и философов, и на основе их критического анализа и сопоставления с этнографическими или современными сюжетами вырисовывается наиболее адекватное, с точки зрения автора, их понимание, позволяющее широко оперировать этими категориями в культурном анализе, не ограничиваясь областью религии или традиционными обществами.

Сравнивая современные и традиционные общества (и отмечая при этом искусственность их обычного противопоставления, так как в реальном современном обществе продолжают сохраняться отдельные элементы традиционности, и их значение, возможно, будет возрастать), автор показывает, как изменяется характер ритуалов, символических и мифологических структур. Например, в современном обществе ритуалы в очень значительной степени институциализированы и приобретают формальный характер, и при этом исчезает жесткость ритуальной регламентации жизни; символы "опустошаются", отрываясь от тех вещей, которые символизируют, и не отождествляясь уже с ними, и их существование напоминает существование идей репрезентативной культуры, превращающихся в социальные факты. Тем не менее эти категории, несмотря на все изменения, остаются актуальными для исследования современного общества — как в случае изучения его современных элементов (например, указывается, что смена научных парадигм, описанная в работе Т.Куна "Структура научных революций" может быть представлена как борьба мифологий), так и традиционных (и в этой связи подробно описывается национальный миф).

Название следующей главы "Традиция — канон — стиль" дает еще одну триаду, центральную для исследования культуры с точки зрения того особенного и специфического, что отличает ее от других культур. Признавая трудность четкого определения понятия "стиль", которое, однако, всем ясно на интуитивном уровне, автор рассматривает соотношение стиля, традиции и канона. За каждым из этих понятий стоит представление о специфической форме существования культуры, и различаются они по двум признакам: во-первых, традиция, если можно так сказать, полностью охватывает человеческий опыт, и в этой ситуации отсутствуют представления о возможных альтернативных формах поведения, тогда как для стиля и канона они всегда есть; во-вторых, стиль оказывается результатом осознанного и свободного выбора, тогда как канон задается нормативно, а в случае с традицией ситуация выбора не возникает вообще. И все три понятия приложимы как к узко понимаемой культуре, области художественного творчества, так и к любой другой сфере общества (например, политическая или экономическая культура).

Рассматривается понятие жизненного стиля, появляющееся в работах классиков социологии, но прототип которого можно найти гораздо раньше, в средневековом понятии жизненной формы. Жизненный стиль охватывает множество аспектов существования человека, определяя, каким образом он видит мир и как ведет себя в нем. Отличие жизненных стилей, характерных для современности, от того, что было до нее, проявляется в том, что стилевое многообразие культуры современного общества предопределяет отсутствие стилевого единства на индивидуальном уровне, то есть Жизненный стиль человека перестает быть гомогенным и строится иногда из очень разнородных элементов, ни один из которых не может полностью охватывать всех сторон жизни.

По этому признаку общества вообще можно разделить на две большие группы: на те, которые обладают моностилистической культурой, и те, в которых культура полистилистическая. Что такое моностилизм и полистилизм культуры, определяется через понятие репрезентативной культуры: моностилистическая культура — та, в которой идеи действенны в силу признания их всеми членами общества, а полистилистическая, соответственно, — определенной частью общества. В первом случае можно выделить некоторое "сакральное ядро" культуры, независимо от того, имеет ли оно религиозный или чисто идеологический характер, во втором случае единое ядро отсутствует. Автор подробно рассматривает основные категории как моностилистической, так и полистилистической культуры, показывая, что при использовании культурного анализа трансформационный процесс в России может быть представлен как движение от моностилистической культуры к полистилистической.

Хотя связь между рассмотренным ранее социологическим понятием мифа и понятием культурного стиля специально не подчеркивается, часто встречающиеся параллели между мифологическим и "стилевым" подходами к культурному анализу становятся очевидны даже из тех фактических примеров, которые собраны в книге.

Две заключительные главы посвящены возможностям изучения в рамках социологии культуры традиционных социологических тем — социальной трансформации, социальных идентификаций и социальной структуры, причем удачным кажется то, что эти темы рассматриваются не по отдельности, а в их взаимосвязи. В начале книги упоминалось о "вторичности" культуры в марксистской парадигме и о фактическом отодвигании ее на те же вторичные позиции в большинстве конкретных социологических исследований, не только в России, но и везде, где есть социология; "вторичность", в частности, проявлялась в том, что культура развивалась как бы вслед за обществом, догоняя меняющиеся социальные формы. Этому подходу противопоставлялся другой, согласно которому культура обладает доминирующей, по сравнению с "материальными факторами", социальной значимостью, и в особенности это касается процесса социальных изменений, поскольку перемены происходят сначала в культуре и только потом, становясь частью репрезентативной культуры, превращаются в социальную реальность.

В рамках второго подхода описывается процесс социальной трансформации (причем теоретические моменты сочетаются с многочисленными отсылками к российскому опыту) с точки зрения появления и распространения новых культурных форм, распада прежнего жизненного мира и формирования новых его структур, появления новых идентификаций. Детально описывается механизм так называемых культурных инсценировок, то, каким образом люди могут обретать идентичности, ранее не характерные не только лично для них, но и для всей культуры (в качестве примера приводятся казачество и российские политики).

Социальная структура, социальное неравенство также рассматриваются как культурные явления. Говорить о повсеместно существующей вертикальной стратификации можно только с точки зрения современного человека или тем более социолога. Ссылаясь на данные антропологических исследований, автор показывает, что в традиционных обществах, где неравенство не осознается как проблема, но воспринимается таким же естественным, как любое явление природы, едва ли правомерно говорить о социальном неравенстве: не существуя на уровне идей, оно не становится социальной реальностью. При осознанности социального неравенства (возникающей в связи с модернистским проектом) социальный статус существует в результате его признания как части репрезентативной культуры.

Для современных обществ как в социологической теории, так и репрезентативной культуре, а значит, и в социальной реальности, характерно постепенное смещение центра внимания от традиционных факторов, определяющих социальную структуру и в основном доступных статистической фиксации, к тем, которые определяют структуру общества как совокупность распространенных в нем культурных стилей. Рассматриваются два подхода, сосуществующие в современной социологии. Согласно первому, набор статистических характеристик, определяющих социоструктурную позицию человека, практически предопределяет его положение в системе стилевой дифференциации; согласно другому, стили "свободно парят" над социоструктурными образованиями, практически от них не зависят и свободно выбираются людьми. Автор показывает, что противоположность этих подходов во многом кажущаяся и что оптимальный путь культурного анализа проходит где-то посредине. Можно, однако, догадаться, что симпатии автора находятся целиком на стороне новых стилевых форм социальной дифференциации. Он констатирует, что их значимость повышается, в то время как традиционные формы стратификации в современном обществе стираются и вообще могут со временем исчезнуть. В заключительных главах затрагиваются такие темы, как модернистский проект, постмодерн и социологическая реакция на него, идеологии и их роль в трансформационном процессе.

В книгу включены также два приложения, повышающие ее ценность как учебника: это программа курса "Социология культуры", структура которой несколько отличается от структуры самой книги и включает некоторые базовые проблемы, не затрагиваемые специально в пособии; во-вторых, это примерный список тем студенческих рефератов, который может оказаться полезным как студентам, так и преподавателям. Кроме того, обширная библиография, включающая работы как зарубежных, так и отечественных авторов, предоставляет дополнительный источник информации для тех, кто хочет побольше узнать о проблемах, изложенных в книге.

Р.Г.ГРОМОВА,

Междисциплинарный академический центр социальных наук (Интерцентр)

KRECH, H. TYRELL (HRSG.). RELIGIONSSOZIOLOGIE UM 1900. V.WUERZBURG. 1995. 377 S.

В советское время социология религии оказалась "невостребованной" из-за "пережиточного" характера ее объекта и практически была сведена на нет, а в постсоветской России она не успела обрести второго дыхания. Не процветает эта наука и за рубежом, где религия "пережитком" не считается. Зарубежные исследователи констатируют, что динамика религиозной жизни, характерная для современного мира, не получает адекватного отражения в социологической мысли. Действительно, в последнее время роль и место религии в жизни личности и общества существенно изменились по сравнению с предшествующими десятилетиями. Возникла настоятельная потребность в научном, в том числе и сугубо социологическом осмыслении данного феномена.

Не только в отечественной, но и в западноевропейской социологической литературе отсутствует анализ материалов, касающихся такой важной сферы общественного бытия, как церковная жизнь, религиозные движения, секты. Как правило, авторы фрагментарно описывают жизнь в аршамах и мини-сектах, причем доминирует успокоительный рефрен. В частности, отмечается, что они мало кому доставляют беспокойства в силу удаленности от больших индустриальных и политических центров. Не настораживает и то обстоятельство, что основная масса приверженцев сект — молодежь. Так, тема религии в недавнем глобальном исследовании молодежи по заказу журнала "Шпигель" ограничилась вопросом о личности Иисуса Христа. Между тем и невооруженным взглядом видно: налицо возникновение агрессивных культовых образований с принципиально новыми организационными и даже техническими структурами. Примеры только секты "Аум синрике" и политизированных исламских сект убедительны. Не претендующий на теоретические глубины немецкий еженедельник "Цайт" кажется более проницательным: "Радикальные идеи секты "Аум" — это часть молодежной культуры".

Редакторы рецензируемой книги начинают с констатации неудовлетворительного положения в данной сфере социологии, нелестно называя его "зимней спячкой". Была даже распущена секция социологии религии в Немецком социологическом обществе. По инициативе В.Креха и Х.Тюреля сделана попытка ее реанимировать. В 1993 году в Висбадене состоялась конференция "Социология религии и анализ положения религии в Европе на рубеже веков". Ее материалы и составляют содержание книги. Авторы и издатели хотят возродить социологию религии с самого ее начала и фундаментально — ab ovo. Потому рубеж веков для них отнюдь не сегодняшний, а лежащий на грани XIX-XX столетий, когда возникла социология религии. Не случайно статья Креха и Тюреля о положении социологии религии в 1900-х годах имеет подзаголовок "К предыстории, контексту и структуре субдисциплины социологии". К ней примыкает и более детальная статья Тюреля относительно научного статуса социологии религии и связи религии и государства в Германии в указанный период.

В книге правомерно отмечается, что социология религии изначально стала международным научным явлением, а не узко национальным — немецким — достоянием. Так, Эмиль Дюркгейм работал параллельно и независимо от своих коллег в Германии, прежде всего Макса Вебера. Позиция французского социолога рассматривается в трех статьях и, соответственно, в трех аспектах: с точки зрения выяснения "незыблемости" ее внутренней логики, с точки зрения теоретической "общности" и даже заимствований Дюркгеймом ряда идей из немецкой социологии и с точки зрения отражения в социологии религии Дюркгейма и его концепции морали идейно-политических катаклизмов "Третьей республики". В результате читатель получает развернутую и полную характеристику воззрений и противоречий Дюркгейма в области социологии религии, характеристику, которая сложилась на основе, пожалуй, самого большого числа первоисточников. Достаточно упомянуть приведенные здесь, наряду с главными трудами, малоизвестные публикации и рецензии Дюркгейма из старых философских журналов. На наш взгляд, в дальнейшем было бы весьма любопытно сопоставить религиозно-социологические идеи Дюркгейма и Питирима Сорокина, приблизительно в те же годы разрабатывавшего свою концепцию социологии религии. Результаты такого сопоставления удивили бы многих.

Русская тема в книге все же есть. Автор ряда работ по истории русской философии (и ее связи с немецкой) на рубеже XIX-XX веков Трейбер остается верен своему старому исследовательскому интересу: его статья "Макс Вебер и русская философия истории" тяготеет к многоаспектной теме "Вебер и Толстой". Статья написана остро, проблематично и даже провокационно. Так, вторая ее часть названа "Приглашение к мысленному эксперименту" и предлагает несколько возможных трактовок славянофильского дилетантизма в свете идей Вебера о западноевропейском рационализме. "Дух русской религиозности" в его влиянии на практику жизни России автор статьи предлагает рассмотреть в истории идей от А.С.Хомякова до П.Н.Милюкова. Кроме того, он дает отражение этих идей в немецкой социально-религиозной мысли. Для читателя в России, ныне усиленно изучающего ее духовно-религиозное и историко-философское наследие, эта статья дает много нового материала.

Разумеется, большое место в книге уделено прбцессу формирования немецкой социологии религии. Речь идет о концепциях Макса Вебера, Эрнста Трельча, Георга Зиммеля и Фердинанда Тенниса. Казалось бы, соответствующие взгляды этих теоретиков хорошо известны. Однако исследователи "идут на глубину" и выявляют весьма важные для социологии религии срезы их научно-политических воззрений. Так, В.Граф находит в "Протестантской этике" Вебера скрытые теологические установки, влияющие на то, как он трактует связь между религией и экономикой, а Х.Тюрель с привлечением обширной современной комментаторской литературы обнаруживает у Вебера обычно плохо артикулируемые темы свободы совести, прав человека и веротерпимости. Эти темы Тюрель связывает с "культуркампф", проводимой Бисмарком на религиозной почве, и показывает сложное отношение Вебера к действиям канцлера. Открывается и новый аспект понимания Вебером религии: в XX веке она не может взять на себя задачу переустройства жизни, ее истины далеко не всегда являются императивами человеческих действий. Можно указать на ряд просчетов в этой добротной и по-немецки точно выверенной книге. Например, отсутствует анализ социально-религиозной практики Ф.Наумана и А.Гере. Их деятельность дана в свете ее оценок Вебером (S. 57-59), а этого явно недостаточно. Кроме того, интересная статья Г.Йонаса о связи американского прагматизма с европейской социологией религии требует дополнения, которое, к сожалению, отсутствует. В целом же эта полезная и умная книга помогает понять основные проблемы и направления европейской социологии религии на важном этапе ее самоопределения, закладывает фундамент для современных исследований положения и роли религии в обществе.

Н.С.ГОРДИЕНКО,

доктор философских наук, профессор

P.ШПАKOBA,

доктор философских наук, профессор

Санкт-Петербургский государственный университет

ОСНОВЫ ПРИКЛАДНОЙ СОЦИОЛОГИИ: УЧЕБНИК ДЛЯ ВУЗОВ / ПОД РЕД. Ф.Э.ШЕРЕГИ, М.К.ГОРШКОВА. М.: ИНТЕРПРАКС, 1996. 179 С.

Учебник издан при содействии Института "Открытое общество" в рамках программы "Высшее образование" и предназначен для студентов и преподавателей социально-гуманитарных специальностей, а также может использоваться для чтения общего курса социологии в вузах любого профиля. Основная цель учебника — помочь студентам овладеть социологической грамотой. Он включает статью "Прикладная социология: от мифологии к науке (вместо введения)", три основные части и приложения. Пятнадцать приложений — самостоятельная часть учебника, содержащая методический материал, в том числе документы, применяемые в различных видах социологических исследований, таблицы, используемые для расчета показателей выборки. Для наглядности используются иллюстративные таблицы, графики, рисунки, приводятся условные и фактические примеры, формулы для расчетов.

Во вступительной статье содержатся поразительные суждения. Одно из них обозначено термином "иллюстрированные аналоговые модели". Речь идет о пяти состояниях обществознания, соответствующих первобытной, рабовладельческой, феодальной, капиталистической и коммунистической формациям. Хотя авторы отмечают, что в данном случае понятие "коммунистическая формация" полностью лишено идеологического подтекста, имеется в виду будущее человечества. По мнению авторов, первобытный обществовед представляет развитие общества двумя точками, образующими прямую; у обществоведа рабовладельческой формации законы общества действуют "по параболе"; теолог феодальной формации уже способен вообразить "круговращение общественного развития", а обществовед капиталистической формации "разрывает этот круг и твердит о спиралевидности развития цивилизации". В будущем (при коммунизме) могут возобладать космогонические теории. Делается вывод об осуществляющемся в современном обществознании переходе от теологических к мифологическим моделям познания, "но не более того" (с. 10.). Примечательны также суждения о Китае как "классической рабовладельческой формации", об онтогенезе основных социальных типов личности, к которым относятся африканская, китайская, германская, еврейская и русская. Один из недостатков данной классификации — отсутствие англо-саксонской личности.

Первая часть посвящена подготовке социологического исследования. Проанализировав его виды, авторы подробно описывают основные элементы программы. Детально рассматривается логический анализ основных понятий — их интерпретация и операционализация. Определяются три основных типа шкал: номинальная, ранговая (порядковая), интервальная (с. 29), требования, предъявляемые к их качеству: валидность, полнота, чувствительность, точность, надежность. При этом утверждается, что шкала отношений используется в естественных науках, а не в социологии. Однако подобное ограничение шкал тремя типами, из которых лишь одна — интервальная — измеряет количественный признак, не соответствует дальнейшему изложению материала. В третьей части учебника авторы различают дискретный и непрерывный (интервальный) ряды распределения по количественным признакам (с. 89). Но дискретные ряды распределения строятся при анализе дискретных признаков, которые отличаются друг от друга на некоторую конечную величину, то есть даны в виде прерывных чисел, а, следовательно, не могут быть измерены по интервальной шкале.

Большое внимание авторы уделяют вопросам применения выборочного метода в социологии. Подробно описываются виды вероятностной (собственно случайная, механическая, серийная, гнездовая) и целенаправленной (стихийная, в том числе метод "снежного кома", квотная, метод основного массива) выборки. Рассматриваются и другие важные вопросы: способы определения объема выборки, обеспечение репрезентативности, возможные ошибки смещения и случайные ошибки.

Вторая часть учебника посвящена описанию методов сбора социологической информации, областей их применения, соответствующего инструментария. Детально рассматриваются опрос (анкетирование, почтовый, интервью), наблюдение, анализ документов, метод экспертных оценок, социологический эксперимент, измерение установок (в том числе методами, которые редко описываются в учебной литературе, например, шкала Богардуса, применяемая для измерения национальных и расовых установок).

Первые две части учебника содержат информацию, которая позволяет получить основные сведения о соответствующих этапах исследования. Материал изложен достаточно подробно и в целом соответствует основным требованиям, предъявляемым к учебному изданию.

Третья часть, в которой представлен материал об обработке, анализе социологических данных и использовании результатов исследования, не отвечает своему назначению.

В первом параграфе описывается процесс подготовки первичной социологической информации к обработке на ЭВМ — принципы кодирования вопросов, контроль за качеством анкеты, возможности применения пакетов прикладных программ.

Далее авторы рассматривают методы обобщения и отображения полученных данных: группировки (структурные, аналитические, типологические, комбинационные), ряды распределения (атрибутивные, вариационные), табличный и графический методы, среднюю арифметическую (простая, взвешенная), дисперсию, коэффициенты корреляции (Спирмена, коэффициент ассоциации, линейный коэффициент корреляции).

В книге анализируются лишь некоторые из конкретных показателей и коэффициентов, применяемых в социологии, непонятны причины их предпочтений, а приведенные в некоторых случаях объяснения, на наш взгляд, несостоятельны. Возможно, объем учебника не позволяет дать развернутую характеристику всей совокупности используемых показателей, однако, необходимо хотя бы их упоминание.

Рассматривая показатели среднего уровня и вариации признака, авторы отмечают лишь среднюю арифметическую и дисперсию, которые традиционно рассчитываются для количественных признаков. Их расчет для качественных признаков (например, средней арифметической для порядковых данных) не является общим принципом. В социологии используется целый ряд других показателей среднего уровня и вариации признака, которые эффективно используются для анализа качественных данных.

Вероятно, в качестве основного критерия при выборе рассматриваемых коэффициентов корреляции послужила простота вычислений. С таким подходом вряд ли можно согласиться. Например, из числа ранговых коэффициентов корреляции приводится лишь коэффициент Спирмена. Авторы мотивируют это тем, что "он легко рассчитывается "вручную", а применение его весьма эффективно при анализе распределений социологической информации, полученной при помощи ранговой шкалы" (с. 94). Однако, например, коэффициент Кендэлла, также используемый для анализа ранговых показателей, имеет большую теоретическую обоснованность, позволяет давать более осторожную оценку степени связи двух признаков по сравнению с коэффициентом Спирмена, его легче пересчитать при добавлении новых пар рангов признаков, на его основе может быть вычислена частная корреляция.

"Наиболее простой метод определения связи между признаками, измеренными при помощи номинальной шкалы — расчет коэффициента ассоциации. Он измеряет тесноту связи между альтернативными признаками", — делают свой выбор авторы (с. 97). Однако другой коэффициент, применяемый для анализа связи альтернативных признаков — коэффициент контингенции — более теоретически обоснован и при определенных условиях позволяет установить степень взаимосвязи признаков в обоих направлениях. В тексте отсутствуют какие-либо упоминания о коэффициентах сопряженности (Пирсона, Чупрова, Крамера), активно применяемых при анализе качественных данных.

Более системным могло бы стать описание показателей взаимосвязи изучаемых признаков в зависимости от применяемой шкалы измерения: коэффициенты связи для качественных номинальных признаков, качественных порядковых признаков, количественных признаков, или в обратной последовательности. В учебнике, как отмечалось, сначала говорится о показателях связи для качественных порядковых признаков, затем — качественных номинальных, далее — количественных. Используя предлагаемую нами схему изложения материала, можно показать возможность применять коэффициенты взаимосвязи признаков, измеренных с помощью шкал "более низкого" или "более высокого уровня". Такая ситуация возникает, например, когда изучается взаимосвязь показателей, измеренных с помощью шкал "разных уровней".

В изложении материала имеются некоторые неточности. Например, при характеристике графического метода отмечается, что "полигон преимущественно используется для графического изображения непрерывных рядов, а гистограмма — дискретных" (с. 89). Однако полигон — это график абсолютных или относительных частот в виде ломаной линии, применяемый преимущественно для дискретных рядов, хотя его построение возможно и для непрерывных (интервальных) рядов. А гистограмма — график абсолютных или относительных частот в виде прямоугольных столбиков, обычно отображающий интервальные распределения. Несмотря на то, что эти графики принято строить для вариационных рядов, в социологических исследованиях они успешно применяются и для атрибутивных рядов распределения. Приведенные в качестве иллюстрации полигон и гистограмма не помогают, а, напротив, затрудняют изучение данного вопроса. Оба графика построены на основе одних данных, то есть, не показана разница между графическим представлением дискретных и интервальных данных, о чем говорили авторы. Исходным является распределение респондентов по уровню образования: незаконченное среднее, среднее, среднее специальное, незаконченное высшее, высшее. На оси "х" графиков порядковыми числами обозначены уровни образования, при этом интервалы между числами равны. Таким образом, порядковая шкала без всяких обоснований отождествлена с количественной. Очевидно, не меньшую наглядность имели бы диаграммы, построенные по этому признаку и без подобных допущений. Кроме того, приведенные авторами полигон и гистограмму вряд ли можно расценивать как примеры наилучшего оформления графиков.

Описывая линейный коэффициент корреляции, авторы утверждают, что рассчитывается он только для интервальной шкалы (с. 97). Однако это возможно при изучении связи между любыми количественными признаками, в том числе и дискретными.

В целом, этот параграф не позволяет сформировать адекватное представление о возможностях применения методов обработки и первичного анализа информации, особенно в случае исследования данных, измеренных по разным шкалам.

Цель параграфа "Многомерный анализ социологической информации" — зафиксировать структуру анализа социологических показателей и принципиальные возможности многомерных статистико-математических методов. Авторы дают следующее определение многомерного анализа в социологии: "Это использование специальных многопараметрических методов математической статистики для изучения строения и свойств социального многомерного признакового пространства" (с. 100). Таким образом, возможности многомерного анализа в определенной степени ограничиваются. Не преуменьшая значимость исследования признаков, можно выделить, по крайней мере, еще одну задачу, довольно распространенную в конкретных социологических исследованиях, которая связана с изучением объектов наблюдения. Это типологизация, классификация объектов совокупности на основе наблюдаемых признаков.

Обзор методов начинается с описания принципов построения и анализа корреляционной матрицы и корреляционного графа, позволяющих выявить "плеяды" изучаемых переменных. Далее рассматриваются коэффициенты корреляции — частный, множественный и канонический, — а также регрессионный анализ. Методы служат для достижения одной из двух целей этапа анализа социологических данных, определенных авторами, — изучению взаимосвязей между наблюдаемыми признаками. Вторая цель — выявление латентных переменных и измерение силы их влияния на наблюдаемые признаки. Дается подробное описание применяемого для этого факторного анализа. Рассматриваются этапы развития вычислительных схем, общая модель метода, приводится анализ факторных нагрузок, интерпретация латентных факторов. Отмечается возможность решить новую задачу — типологизировать единицы наблюдения в обнаруженном факторном пространстве, то есть по латентным признакам. Особое внимание уделяется одному из методов факторного анализа — методу главных компонент. Однако классический факторный анализ и метод главных компонент предполагают ряд существенных для социологии ограничений: количественный характер признаков, линейную зависимость признаков от факторов, нормальный закон распределения. Для преодоления возможных трудностей разработан ряд специальных методик, не отмеченных авторами.

Приведенный в рассматриваемом параграфе обзор далеко не полон. Он не отражает всего комплекса методов, применяемых для решения соответствующих научных задач. Так, в социологии есть весьма распространенные методы, позволяющие работать с качественными данными и не зависящие от характера распределения исходных признаков. Среди них многомерное шкалирование, кластерный анализ.

Другой параграф третьей части учебника полностью посвящен прогнозированию социальных процессов. Вначале рассматриваются основные положения теории социального прогнозирования, требования к моделям прогноза, виды прогнозирования. Справедливо отметив необходимость первоначальной проверки гипотезы о существовании тренда в исследуемом ряде динамики, авторы рассматривают один из критериев его наличия — "метод разности средних уровней" (с. 114-115). Они выбрали именно этот простейший метод, поскольку, по их мнению, другие имеют громоздкий математический аппарат. Однако некоторые методы (например, Фостера-Стюарда) являются более точными. Необходимо учитывать, что рассматриваемый метод, основанный на проверке разности средних двух частей одного и того же ряда, дает хорошие результаты лишь в случае, когда анализируется ряд с монотонной тенденцией. Когда же ряд динамики меняет общее направление развития, средние двух образованных отрезков могут быть близки, а проверка не свидетельствует о наличии тенденции.

Рассмотрение основных методов статистического прогнозирования, применяемых в социологических исследованиях, начинается с анализа "метода среднего темпа роста" (с. 115-117), который является как одним из простейших, так и самым приближенным. Авторы отмечают, что он обеспечивает невысокую точность прогноза для социальных процессов, и поэтому необходимо вносить коррективы в уровневые значения прогнозируемого процесса. Действительно, прогнозирование по среднему темпу роста эффективно только в том случае, когда общая тенденция ряда характеризуется показательной (экспоненциальной) кривой.

Далее рассматривается метод сглаживания ряда — скользящих средних, который, как отмечают авторы, является средством выявления тенденции. Это первый, вполне самостоятельный этап процесса прогнозирования, заключающийся в представлении существующих закономерностей в виде моделей, который, как и другие существующие методы выравнивания, целесообразно рассматривать отдельно, перед представлением методов собственно прогноза.

В учебнике кратко рассматриваются аналитическое выравнивание рядов (построение уравнения тренда по аналитической формуле) и экстраполяция на его основе. Возможно, этот достаточно распространенный метод прогнозирования требует большего внимания, хотя и основывается на факте, что тенденция развития изучаемого явления в прошлом и настоящем полностью определяет его будущее. Удачно отмечена возможность прогнозировать не только динамику, но и существующие взаимосвязи, применяя для этой цели регрессионный анализ (с. 118).

Вне поля зрения авторов осталась группа методов, основанных на дисконтировании исходной информации, которые, в отличие, напри мер, от экстраполяции тренда, по- разному оценивают "старую" и "новую" информацию. Однако в тексте содержится упоминание логической схемы выбора методики прогнозирования, составленной Е.М.Четыркиным.

Использование книги в качестве учебника представляется затруднительным из-за множества ошибок.

Л.А.ШЕСТАКОВА,

кандидат экономических наук, Московская высшая школа социальных и экономических наук.

МОСТОВАЯ И.В. СОЦИАЛЬНОЕ РАССЛОЕЦИЕ: СИМВОЛИЧЕСКИЙ МИР МЕТАИГРЫ: УЧЕБНОЕ ПОСОБИЕ. М.: МЕХАНИК, 1996. 207 С.

Интерес к любой книге формируется как бы в двух плоскостях: эстетической и прагматической. Учебное пособие И.В.Мостовой, несомненно, доставит читателю эстетическое и интеллектуальное удовольствие живой полемичностью изложения, неожиданными сюжетными ходами. Тот, кто сталкивался с проблемой различения научного и обыденного знания, обнаружит интригу уже во введении, открывающемся фразой: "Есть один учебный предмет, по которому можно ставить "зачет", еще не начиная курса, — это социология". Впрочем, введение заканчивается оптимистично: надо быть наблюдательными и читать книги по социологии... Данное издание адресуется всем, кто хочет узнать "правила игры" современной России, "преображающейся в новое, незнакомое социальное пространство, в лабиринтах которого нужно учиться перемещаться и находить желаемое" (с. 6), то есть самому ставить цели, играя собственную партию. Не повторяя логическую структуру работы, остановимся на некоторых ключевых для ее понимания вопросах.

Почему символическая метаигра? Употребление автором вместо базового для социологической теории понятия "действие" понятия "коммуникация" точнее реконструирует то, что имеют в виду социологи, говоря об "отношениях" (с. 36). Благодаря этому общество предстает как структура символической коммуникации — процесса сообщения и восприятия: (а) символических типизации себя и других представителями различных социальных общностей; (б) повторяющихся взаимодействий, созданных с помощью этих типизации.

В периоды серьезных социокультурных изменений, охватывающих значительные страты, меняется привычная конфигурация социальных индикаторов, регулирующих межгрупповые контакты, и повышается демонстративность социальной символики.

Игровой подход обосновывается И.В.Мостовой в индивидуалистической перспективе. Множественность ролей с противоречивыми ожиданиями заставляет индивида быть, во-первых, актером (профессиональным социальным игроком), во-вторых, знатоком правил символического обозначения себя и распознавания символических обозначений других. Коммуникативная теория общества позволяет описать, как маргинальные "никто" могут стать "кем-то" и даже "всем".

Почему расслоение? Переход российского общества от модели социальной безопасности к модели социальной конкуренции обусловливает смену механизмов выживания. Применительно к переходному периоду, по мнению автора, точнее говорить не о стратификации, а именно о расслоении — приставка подчеркивает дробление социального монолита, необходимость отказа от былого синкретичного социального восприятия. Таким образом, легитимируется неравенство. Автор различает два типа социальных пространств: основанное на сходстве, однообразии и равенстве пространство предсказуемо и дает возможность сосредоточиться "на поиске, выборе и апробации, то есть на развитии и жизнеутверждении"; сложное и разнообразное пространство требует нетривиального, креативного способа реагирования, обусловливает "манипулирование, конструирование, игру со средой".

В статической перспективе человек рассматривается как порождение социума, неравенство — как недостаточность, несправедливость и неестественность общества, тогда как в динамической перспективе индивид трактуется как активный творец социума (от него требуется активность), а неравенство — как социальное благо, исключительный способ справедливого воздаяния каждому по социальным заслугам (с. 42-45). Социальная неудовлетворенность часто интуитивно связывается со стремлением к "справедливости", что объективно выражается в стремлении к другой системе неравенства.

Как лучше понять стратификацию современной России? Социология должна давать множество многообразных объяснений одних и тех же явлений и процессов, сосредоточивая внимание на трех проблемах: а) "экономическом содержании расслоения", б) "властных отношениях переструктурации", в) "символическом оформлении поляризации общества" (с. 100-101). Коммуникативный подход к обществу — один из возможных.

Автор неоднократно акцентирует мысль, что, несмотря на информатизацию общества со всеми ее последствиями, "мы продолжаем жить в экономическую эпоху, когда то, что в принципе не могло иметь стоимости, имеет цену" (с. 67). Однако в России власть диктует господство политической логики над хозяйственной, согласно которой "монополия распоряжения экономикой абсолютизируется до монополии управления всеми социальными ресурсами" (с. 71), вследствие чего российское общество не обнаруживает автономности своих областей, из-за чего борьба за частный (и экономический) интерес перерастает в борьбу за все (Р.Дарендорф). В свою очередь неустойчивость политических форм переходного периода не позволяет рассматривать власть как надежное стратификационное основание: власть — "временное преимущество" того, кто находится во властной позиции (с. 72). Поэтому чтобы понять стратификационные процессы современной России, нужно изучать динамику групп "реального совместного действия".

Не класс, а статус образует "ткань общественной структуры". По М.Веберу, "классы" не являются "сообществами", но "представляют возможную основу совместных действий", тогда как "статусные группы", несмотря на аморфность, суть "нормальные сообщества". В противоположность чисто экономически детерминированной "классовой (то есть "рыночной") ситуации", с ее базисными категориями "собственности" и недостатка "собственности", "статусная ситуация" детерминируется социальным оцениванием почести, находящейся в оппозиции всему, что связано с собственностью. "Стратификация по статусам идет рука об руку с монополизацией идеальных и материальных товаров или возможностей"; статус "представляет собой основанное на достигнутом согласии совместное действие закрытого типа"; статусная почесть — "специфический стиль жизни, который ожидается от тех, кто высказывает желание принадлежать к данному кругу людей".

Помимо "желания", необходимо, как уже говорилось, соблюдение правил игры. Важно подчеркнуть, что речь не идет о социальной мимикрии (обманывать можно "чужих", да и то недолго), а о характеристиках "образа", "стиля жизни", интериоризации соответствующих ценностей. С этой точки зрения можно сказать, что социальные структуры создаются, укрепляются и воспроизводятся оценками, мнениями и представлениями людей о своей общественной реальности (с. 65), а также признанием правил игры всеми субъектами, включенными в систему социальных взаимодействий (с. 67).

Откуда берутся шансы вертикальной мобильности? Статусные пропорции не воспроизводятся механически, чему есть несколько причин: 1) функциональная деградация элит и падение качества контроля за теми ценностями, благодаря которым элита признана сообществом как элита; 2) стабильность элиты испытывает мощное давление снизу, обусловленное притягательностью элитных позиций; 3) внутриэлитная конкуренция. Все это открывает каналы вертикальной мобильности (с. 149-150). Естественная маргинализация — как механизм совершенствования социальной структуры — лежит в основе спонтанной мобильности. Наиболее привлекательны институционализированные элиты, базирующиеся на механизмах "социальной ренты". Такую ренту наилучшим образом обеспечивают экономическое богатство, политическая власть и организационно-управленческий профессионализм, поскольку их вознаграждение (в стабильной ситуации) зависит больше от ранга, чем от текущей активности и самостоятельной духовной работы. Хотя верхушка статусной пирамиды обеспечивает наилучшие возможности обменивать символический капитал общественного признания на актуально востребуемые блага, мотивы самореализации повышают вероятность того, что люди не будут пробиваться прямо в нормативные, наиболее ценные элиты и пойдут "другим путем", не образуя столпотворения (с. 162-163). Обладающий талантом (природной монополией) "игрок", стремящийся к вертикальной мобильности, может попытаться конвертировать его в профессионализм (с. 79). "Каждый может внести свою лепту в структурный застой", — гласит заголовок одного из параграфов. Но может и не вносить.

Однако нужно учитывать, что социальные позиции в России всегда закреплялись преимущественно не отчужденными формами функционально-ролевых отношений, а межперсональными связями (в отличие от Запада). Социальные общности, маргинализируясь, не распадаются на социальные "атомы", а ломаются на структурированные группы-осколки и срастаются по швам "связей" в новые (с. 82-83).

Имя — заявка на статус и его закрепление. В развитом обществе преимущественно опосредованных социальных связей мы чаще знаем людей не лично, а по имени и оцениваем имя по репутации, по символическим формам, которые придаются его действиям. Первым шагом конструирования элит является заявочная имитация (что особенно характерно для элит в искусстве), которым обеспечивается только социальное самопризнание, а привилегии раздаются самим себе из собственных внутренних ресурсов (с. 165). Одна из разновидностей такой имитации — номинация — легитимирует человека в социальной структуре, символически закрепляет его общественный рейтинг (с. 131). Имя, включающее официальное название, в современном обществе создает социальные страты, транслируя возможности достичь "особого рода монополии", а также закрепляет достигнутый статус адекватной оценкой человеческих и общественных заслуг.

Развитие специфических функциональных элит столь тесно связано с формированием политической и экономической элит, что в остальных преобладает стадия самономинации. Превращение в самостоятельные элиты с собственными пространствами влияния возможно при восполнении социоструктурного дефицита. Они менее притягательны для популярных социальных ориентации, но заманчивы для носителей соответствующих ценностей, сознательно конструирующих собственные социальные траектории.

Характеризуя специфику формирования символического капитала в современной России, автор подчеркивает особую значимость репутации, традиционно выступающей "идеальным закрепителем социального статуса", поскольку "этот род символического капитала вообще является легко конвертируемым во властную, трастовую, финансовую и другие формы" (с. 88-89).

Что делать "просто" читателю? Играть свою игру со знанием правил и того, как эти правила формируются. Помнить о том, что из всех видов достигаемого социального капитала профессионализм доминирует (будет доминировать), а репутация конвертируется в достойное положение в обществе. И, конечно же, читать книги по социологии ...

Книга будет интересна и специалистам. "Внося теоретическую ясность" в рассматриваемые вопросы, И.В.Мостовая дает читателю возможность "вырабатывать в себе недоверчивость ко всякого рода "ясности"... задавать ехидные и каверзные вопросы, замечать логические и фактические промахи..." (с. 15). Книга содержит вполне оригинальную теоретическую программу изучения современного российского общества как целого и меньше всего напоминает реферативный сборник "последних достижений" социологической мудрости Запада.

О.А.ОБЕРЕМКО

кандидат социологических наук,
Краснодарский отдел Института социологии РАН

ЦЫГАНКОВ П.А. ПОЛИТИЧЕСКАЯ СОЦИОЛОГИЯ МЕЖДУНАРОДНЫХ ОТНОШЕНИЙ: УЧЕБНОЕ ПОСОБИЕ. М.: РАДИКС, 1994. 320 С.

В книге предпринимается попытка дать социологическую интерпретацию проблем международных отношений (далее МО), обозначить предметные границы соответствующей дисциплины.

Первая глава содержит обзор основных направлений социально-политической мысли: классического (вытекающего из тезиса о приоритете интересов государства над интересами личности), идеалистического (выводящего моральное и политическое единство человечества из естественного права индивида) и марксистского (подменяющего проблемы международных отношений социальным, то есть "рабочим" вопросом). Особенно информативен параграф, посвященный французской школе: удачно подобранные цитаты и конкретные комментарии дают хорошее представление о социологической (Р.Арон) и полемологической (Г.Бутуль) исследовательских программах. При обзоре отечественной литературы автор ограничился двумя периодами. Первый он обозначил как "зажатость в узкие рамки официальной идеологии". Второй период, по его мнению, характерен кратковременным увлечением концепцией "нового мышления".

Во второй главе международные отношения определяются как сфера несовпадающих интересов, интегрируемая на основе законотворчества. Особенность последнего заключается в том, что принимаемые международными организациями решения не имеют обязательной силы для субъектов МО. В качестве основного вопроса международно-политической теории рассматривается соотношение международных и внутрибщественных отношений в трех трактовках: приоритет внешних экономических и/или геополитических факторов, выведение внешней политики из внутриобщественных отношений и "факторный" подход, вытекающий из тезиса о единстве законов социального бытия.

Следующая глава посвящена обсуждению предмета социологии МО. Автор отмечает, с одной стороны, "отраслевой" (наряду с социологией образования, семьи и т.п.), а с другой — междисциплинарный характер дисциплины, которая, по его мнению, призвана систематизировать и обобщать знание всех наук об исследуемом объекте, выводить общие тенденции, закономерности и принципы его существования и эволюции (с. 67). На этом обоснование предмета социологии МО исчерпывается.

Любители парадоксов сумеют оценить четвертую главу. Декларируемая автором задача открывать "законы", используя методы и процедуры всех социальных наук, соседствует с утверждением, что "в общественных отношениях вообще, а в международных отношениях в особенности, господствуют стохастические процессы, не поддающиеся детерминистским объяснениям" (с. 74). В главе содержится также весьма интересный обзор методов исследования МО.

В пятой (завершающей условно выделяемую методологическую часть учебника) главе автор подчеркивает "относительность" и "неконкретность" закономерностей в МО. "Относительность" обусловлена принципиальной несимметричностью причин и следствий событий и процессов, "неконкретность" связана с тем, что "повторяемости" обнаруживаются только при использовании таких формальных признаков, как виды взаимодействия, степень их интенсивности, общий характер последствий. Это объясняется не только молодостью дисциплины, но и радикальными изменениями, произошедшими с возникновением "постмеждународной политики", в рамках которой обход политико-юридических барьеров через негосударственные каналы оказывается все более эффективным.

Собственно социологическая перспектива наиболее отчетливо просматривается в следующих четырех главах (с.117-196), обнаруживающих теоретическую позицию автора: системный и структурно-функциональный подход в духе Л. фон Берталанфи, Т.Парсонса и особенно Д.Истона. В частности, концепция Истона позволяет рассматривать отдельную политическую систему в динамике как целостный организм, который, находясь в постоянном взаимодействии с окружающей средой, непрерывно "сверяет" свои "ответы" с состоянием и реакцией своих элементов. Такой подход облегчает "выявление правил функционирования политической системы, закономерностей ее отношений с другими системами, условий сохранения стабильности и т.д." (с. 118).

В следующей главе после краткого, но насыщенного описания и трактовки элементов международной системы по Берталанфи ("система", "элементы системы", "среда", "структура", "функция") автор в стиле индикативного реферата рассматривает различные подходы к изучению международных систем: традиционно-исторический, историко-социологический (Р.Арон), эвристический (М.Каплан), "идеально-типический", смешанный (объединение двух последних) и эмпирический. Далее рассматривается топология международных систем, традиционно описываемая в терминах количества сверхдержав, распределения власти, межгосударственных конфликтов и т.п., а также делается обзор типологий структурных "измерений" и "принуждений", задающих правила функционирования международных систем.

После рассмотрения системы МО автор переходит к основательному исследованию понятия "среда" (глава седьмая). Проводится различение между внутренней, "интрасоциетальной", то есть социальной средой, трактуемой в терминах цивилизаций, социально-экономических формаций, культуры, и средой внешней, географической. Здесь же читатель найдет краткий обзор классических геополитических доктрин (с. 146-154).

Несмотря на то, что П.А.Цыганков не видит удовлетворительной альтернативы системному и структурно-функциональному подходам, судя по книге, указанные подходы оказываются малоплодотворными для социологической концептуализации "участников МО" и "структуры МО" (глава восьмая). Перечисляя различные варианты классификаций и модели стратификации МО, автор не находит возможным даже наметить границы и цели их применения, что можно было бы сделать в рамках различных функциональных подсистем МО.

Завершающая социологическую часть книги девятая глава посвящена главным образом анализу понятий целей и средств участников МО. Поведение актора МО предлагается рассматривать, вслед за Ж.-П.Дерриенником с точки зрения поведения субъекта, анализа последствий его поступков, а не его мыслей: "Если из нескольких возможных последствий какого-либо действия мы наблюдаем то, которое происходит, и имеем основание считать, что его бы не было без желания действующего субъекта, это означает, что указанное последствие и являлось его целью" (с. 182). При рассмотрении некоторых дефиниций центрального для политической социологии понятия власти автор убедительно доказывает эвристическую ценность структуралистского подхода к пониманию силы (с его концепцией "структурной силы"), позволяющего описывать соперничество между акторами МО не только в военной сфере, но и в финансовой, экономической, технологической и других сферах, учитывая различие степеней уязвимости государств в различных функциональных подсистемах МО.

В главах, посвященных проблемам правового регулирования и этическому измерению МО, автор отходит от заявленного им принципа "контроля науки над всякой идеологией" (с. 73): текст практически полностью состоит из идеологически нагруженных суждений в духе "нового мышления".

Двенадцатая глава посвящена рассмотрению "диалектической пары" конфликтов и сотрудничества, которые являются "взаимно предполагающими и взаимно обусловливающими друг друга противоположностями, который могут "меняться местами"" (с. 228). Методологической основой при раскрытии данной темы выступает положение "диалектической философии", трактующее конфликт как "крайнюю форму обострения противоречий" (с. 230). Читатель также знакомится с характеристикой основных направлений конфликтологии МО ("стратегические исследования", "исследования конфликта" и "исследования мира") и общеполитическими контекстами их применения. Сотрудничество определяется (по Ж.-П.Дерриеннику) как та кое взаимодействие акторов, "когда каждый из них может быть удовлетворен только в том случае, если удовлетворен и другой ... Результатом чисто кооперативного отношения может быть ситуация, в которой либо оба актора удовлетворены, либо не удовлетворен ни один из них" (с. 240). Весьма актуален упрек в адрес "государство-центристских" социально-политических теорий, которые отказываются тематизировать движения сопротивления, партизанские войны и этнические движения сепаратистской направленности (с. 239).

Основные положения заключительных глав, посвященных рассмотрению положения России в современном международном порядке и приоритетам во внешней политике, по всей видимости, не утратили своей актуальности, несмотря на то, что значительная часть фактического материала требует дополнения. Такого рода актуальный материал устаревает еще до того, как закончится семестр, и включать его в учебник нет оснований.

Значительная часть пособия написана по материалам публикаций западных авторов. "Справочная" манера изложения, которую в основном использует автор, в данном случае малопродуктивна для студентов и преподавателей. Кроме того, представляется чрезмерной увлеченность автора "ноционизмом", сосредоточенностью на различных определениях вводимых понятий в ущерб раскрытию контекстов их использования. Стремление к научной объективности при рассмотрении теоретических концепций по схеме "да, но с другой стороны..." оборачивается, говоря словами автора, "дефицитом ценностного начала" (с. 73), или, иначе, диалектикой раблезианского Философа ("и то, и другое"; "ни то, ни другое"). Такого рода текст предполагает не столько понимание, сколько зазубривание.

В целом в тексте пособия (за исключением отдельных глав и параграфов, выдержанных в строгом стиле учебника по отраслевой социологии) явно просматривается тяготение автора к анализу понятий и методологических трудностей конструирования автономной социологической дисциплины. Значительную часть книги можно было бы обозначить как "Введение в элементарные понятия социологии МО". Собственно социологическая проблематика международных отношений раскрыта лишь в общих чертах.

О.А.КОШКИН,
кандидат социологических наук

БЕРГЕР П.Л. ПРИГЛАШЕНИЕ В СОЦИОЛОГИЮ: ГУМАНИСТИЧЕСКАЯ ПЕРСПЕКТИВА / ПЕР. С АНГЛ. О.А.ОБЕРЕМКО. М.: АСПЕКТ-ПРЕСС, 1996.

Сложность рецензирования книги П.Л.Бергера связана как с тем, что она написана мэтром социологии, так и с популярностью, которую она сохраняет почти два десятилетия со времени выхода в свет (1969 г.), выдержав множество изданий, в том числе переводных. Кроме того, жанр, в котором выполнена работа, несколько необычен. По сути, в книге Бергера две составляющие: теоретико-методологическая и дидактико-мировоззрен-ческая. Это создает тематический диапазон, включающий, помимо содержательных проблем социологической теории, вопросы институционального статуса социологии как рода интеллектуальной деятельности, отношения к этике и идеологии. Социология "als Beruf" в истинно веберовском значении — так можно охарактеризовать общую тональность книги.

Автор отмечает, что "Приглашение в социологию" — не учебник. Это верно лишь отчасти, в той мере, в какой работа заключает в себе рефлексию высокого уровня и требует от читателя определенной профессиональной подготовки. Действительно, "Приглашение" рассчитано скорее на узнавание теми, кто уже посвящен в социологию, чем на приобщение к социологии непосвященных. И все-таки книгу можно назвать учебником в более глубоком (и забытом) смысле слова, поскольку она формирует достаточно полное представление о предмете и задает ценностно-мировоззренческие ориентиры как исследователю, так и "каждому, кто действует в обществе". Один из таких ориентиров выражен в максиме, которая определяет логику рассуждений автора: истинный профессионализм предполагает не полную осведомленность в своей области, а осознание собственных границ. Бергер последовательно осуществляет "ограничивание" социологии как профессии, как образа жизни ("времяпрепровождения"), как специфического ракурса интеллектуального постижения действительности, как особой предметности и способов ее освоения, наконец, как мировоззрения.

Этот принцип реализуется уже в первой главе, где речь идет о профессиональной и институциональной сторонах дисциплины. Обсуждая устоявшееся представление о социологе как социальном работнике, Бергер предостерегает от смешения социальной работы как практики особого рода с наукой, главной задачей которой является, по мнению автора, "попытка понять". Социолога нельзя рассматривать и как поллстера, абсолютизируя роль статистических и прикладных методов, и как реформатора с претензией на полпредство от социальной евгеники, и как бесстрастного манипулятора. Такого рода ошибочные представления, по мнению автора, социокультурно обусловлены, причем эта обусловленность применима к социологии как научному сообществу в целом и выражается в характере финансирования, клановой структуре, иерархии престижности и т.п.

Три центральных главы книги посвящены концепции общества. Замысел автора — примирить две конкурирующие теоретические программы, представленные именами М.Вебера и Э.Дюркгейма и воплотившиеся, с одной стороны, в акционизме и субъективизме феноменологической социологии, с другой — в социологизме системно-функциональной парадигмы.

Вначале П.Бергер обращается к идее "жизненного мира", в частности, тезису, что человеческое поведение основано на самоопределении индивида. Человек живет в мире интериоризованных значений, его сознание всегда заполнено и структурировано. Определение и переопределение личности осуществляются в режиме "калейдоскопа переключений," когда в ситуации "здесь и сейчас" новое знание, раздвигающее горизонт опыта, подвергается упорядочению и сегментации, включается в рецептуру повседневной жизни. Индивид действует, исходя из собственного видения ситуации. Его волюнтаризм ограничивается социальной природой значений, и, в конечном счете, субъект не создает, а выбирает смыслы. В этой связи поведенческо-смысловая вариативность индивида может проявляться лишь в виде номинации с целью оправдания и интериоризации собственной обусловленности. Последнему, по мнению Бергера, способствуют механизмы ролевого поглощения (теория ролей), интернализации символических образцов (социология знания) и сравнения с значимыми другими (теория референтных групп). В итоге социальное реифицируется Бергером вполне в духе Э.Дюркгейма, выступая по отношению к индивиду в качестве внешней, детерминирующей его поведение силы.

В книге подробно описываются структура и действие этой силы в механизмах стратификации и контроля. Используя понятия класса, расы и института, Бергер выстраивает иерархию уровней социальной детерминации: от легальных форм с физическим насилием, морали, обычаев и нравов на социетальном и социальном уровнях до убеждения, насмешки, презрения и самоконтроля на уровне первичной группы. Тем самым действующий индивид в интерпретации М.Вебера естественным образом превращается в действующего индивида в трактовке Э.Дюркгейма, Т.Парсонса и Р.Мертона. Сопряжение двух, казалось бы, несовместимых подходов (акционистского и функционалистского) можно оценивать по-разному, однако постановка и обсуждение этого вопроса вполне соответствуют задачам и жанру книги.

Последние главы "Приглашения в социологию" касаются "гуманистической перспективы". В них Бергер предпринимает попытку философского осмысления человеческой свободы. Делает он это все в том же модусе разграничения. Отмечая вслед за Вебером, что наука не может решить "вечные вопросы," автор рассматривает детерминированность поведения личности социальными структурами и институтами. Постулируя реальность свободы, Бергер считает, что детерминированность человека обществом не может быть тотальной. Необходимость конвенциональных значений для общества и индивида свидетельствует о некотором "люфте" между необходимостью и возможностью. В этом смысле индивид все же имеет право выбора, потенциальную, по выражению Бергера, возможность маргинального существования. Выбор реализуется, по мнению автора, в следующих механизмах: харизме (как индивидуальное отклонение, имеющее социальные последствия), отстранении (эскапизм), манипулировании (адаптация системы к своим интересам), ролевой дистанции (притворная игра), экстазе (циничная игра и преодоление обусловленности).

Автор сравнивает общество с театром, где с той или иной частотой и интенсивностью осуществляется "актерская свобода в эпизодах". Ей противостоит несвобода как отказ от выбора путем идентификации с метафизически понимаемой необходимостью ("я выполнял приказ"), как бегство от собственной аутентичности. Примечательно, что в данном случае Бергер отказывается от привычной стратегии согласия и противопоставляет веберовскую концепцию, допускающую свободу выбора, дюркгеймовской апологии обусловленности.

Такую трактовку свободы можно считать мировоззренчески привлекательной. Однако ее теоретическая обоснованность оставляет желать лучшего. Ведь любой акт свободы как выход за пределы собственной обусловленности можно рассматривать (согласно правилу самого автора всегда усматривать второй — социальный — план) как иллюзию самооправдания, а его (акта свободы) последствия могут иметь обратный результат.

Дюркгейм тоже имел в виду возможность и даже необходимость маргинального существования, правда, не для индивида, а для общества в целом. Маргиналы, согласно функционалистской трактовке, необходимы социуму, во-первых, как инноваторы (фактор преодоления стагнации), во-вторых, как носители негативного примера (фактор солидаризации "правильных" членов общества). Но в таком случае свобода выступает функцией системы, а значит, превращается в собственную противоположность, то есть "бунтарь" становится не альтернативой системе, а таким же ее винтиком, как и "конформист".

Думается, что это противоречие вытекает из невозможности решить проблему свободы в рамках социологического знания. Свобода принадлежит скорее предметной области философской антропологии и социальной философии, что, собственно, и постулирует сам автор.

В последних главах книги Бергер предпринимает интересную попытку обосновать принцип объективности (изначально вызывающий ассоциацию с позитивизмом) как залог гуманизации социологической науки. В понятие объективности он включает прежде всего "знание правил игры", дающее возможность подвергнуть рефлексии и сбросить собственные, если так можно выразиться, ролевые доспехи.

Вместе с тем социолог, который следует парадоксальной, на первый взгляд, формуле одновременной обусловленности человеком — общества и обществом — человека, изначально скептически относится к дефинициям и, деонтологизируя их, разрушает механизмы самоотождествления.

Утрачивая посредством этого собственные и всеобщие иллюзии, человек может способствовать гуманизации своей науки. Объективность, по Бергеру, антисциентична, ибо предполагает сочетание иронии с состраданием, а заинтересованности — с бесстрастностью.

Популярность "Приглашения в социологию" объясняется не только содержанием, но и стилем авторской речи: сюжетной связностью, прозрачностью идей, обилием остроумных примеров (иногда даже кажется, что автора "слишком много"). Заслуга переводчика в том, что стилистические достоинства сохранены в русском переводе.

Наряду с книгой "Социальное конструирование реальности", написанной Бергером в соавторстве с Т.Лукманом и вышедшей на русском языке в 1995 году, "Приглашение в социологию" будет активно использоваться в преподавании социологии.

Н.В.ПОПРАВКО,

кандидат философских наук,
Томский государственный университет

¹ Тактика этого — также, в свою очередь, коллективного и многоступенчатого — действия описана в специальном разделе введения ("Социологическая интервенция") и в методическом приложении, завершающем книгу. С основами метода А.Турена на русском языке знакомила его статья, открывавшая сборник предварительных публикаций по материалам данного исследования "Новые социальные движения в России" (М.: Прогресс-комплекс, 1993); коротко говоря, работа при этом проходит два этапа — первичного самоанализа участников вместе с исследователем и последующего обсуждения аналитических гипотез исследователя-социолога ("конверсии") членами группы с целью пересмотра и уточнения группой смысла своих действий, всего социального движения, его истории. Публикация материалов в России была продолжена в книге Л.Гордона, Е.Груздевой, В.Кома-ровского "Шахтеры-92: Социальное сознание рабочей элиты" (М.: Прогресс-комплекс, 1993) и в опубликованном под редакцией Л.Гордона и Э.Клопова сборнике "Освоение новых социальных ролей актерами старой общественной сцены (тенденции и проблемы переходного времени)" (М.: ИМЭМО РАН, 1994).

² "Культура является общественным фактом постольку, поскольку она является репрезентативной культурой, то есть производит идеи, значения и ценности, которые действенны в силу их фактического признания. Она охватывает все верования, представления, мировоззрения, идеи и идеологии, которые воздействуют на социальное поведение, поскольку они либо активно разделяются людьми, либо пользуются пассивным признанием" (с. 49).

версия для печати