КУЛЬТУРА НАСТОЯЩЕГО? ИЗМЕНЕНИЕ ОТНОШЕНИЙ КО ВРЕМЕНИ В ЭПОХУ ПОЗДНЕГО МОДЕРНА

Монгардини К.

РЕФЕРАТЫ НЕКОТОРЫХ ДОКЛАДОВ НА XXXI КОНГРЕССЕ МЕЖДУНАРОДНОГО ИНСТИТУТА СОЦИОЛОГИИ

Перевод докладов (в сокращении) кандидатов социологических наук О.А.Оберемко и М.М.Кириченко.

Время стало центральной институцией в эпоху модерна не только потому, что оно превратилось в инструмент измерения и нормирования процессов интеракции, но еще и потому, что изменилось его идеологическое использование, то есть изменилась манера осмысления и толкования временного измерения. Уроки прошлого и проекты будущего приобрели некоторую легковесность по сравнению с тем значением и весом, какие придаются настоящему, особенно в период позднего модерна. Настоящее стало привилегированной территорией нашей культуры, внутри ограды которой личность получает возможность фиксировать идентичность и опыт, делать реальность осмысленной.

Это изменение в культуре позднего модерна произошло не в результате появления новых ценностей, а по необходимости. Осознание сложности социальных отношений, участвовавших в производстве идеала современности, возросшие скорость и масштабы происходящих изменений привели к кризису традиционные инструменты контроля и освоения реальности, что составляет одну из фундаментальных человеческих потребностей. Идея Бога, законы природы, идеологические ценности утратили способность объяснять и придавать реальности однозначный смысл, способность фиксировать и оценивать индивида в обществе, определять значение индивидуального или коллективного действия. Мысленное самоограничение текущими формами жизни делает возможным новый тип культуры, которая освобождается от изменения, в особенности от его смысла, от любых форм неопределенности, которые индивид несет с собой по жизни и которые находят разрешение только посредством ценностей, от всякой переоценки и осмысления прошлого, от планирования будущего и его ценностей. Жизнь стала слишком сложной для эффективной интерпретации и контроля. Благодаря концентрации на настоящем моменте, исключению смыслов и ценностей, использования экономики как ценности, как инструмента сплочения общества и рационализации, появилась возможность обеспечить синтез и попытаться установить над ним контроль. Перед лицом разнообразия перекрещивающихся в пространстве и времени культур сохранение внутренней согласованности одной культуры и ее использование в качестве инструмента контроля над реальностью возможны только при возведении вокруг настоящего прочного частокола. Изгнать изменение можно, лишь оградив настоящий момент и исключив любые вопросы о его связи с предыдущим и о том, что общего у него со следующим моментом.

Происходящее в течение длительного периода ускорение времени постепенно разрушает контролирующую функцию культуры, которую можно поддерживать только в изоляции настоящего. Поэтому все, что ассоциируется с традицией, моральными нормами, идеологией, утопией, все, что предполагает непрерывность и внутреннюю согласованность во времени, сохраняется лишь в духовных компонентах предсуществующих форм культуры, ибо новая культура знает только одно расширенное настоящее и способна понять только то немногое, что может вместить в себя нормальное восприятие настоящего.

Равнодушием, писал Зиммель, горожане реагируют на накопление требований, предъявляемых к ним интенсивной жизнью [1]. Оно позволяет им сохранить целостность и внутреннюю согласованность личности. Это же верно и для культуры настоящего. Равнодушие здесь связано не с пространством, а со временем. Концентрация на настоящем позволяет им сохранять инфраструктуру культуры и ее функцию»

Но люди не только объекты. Они желают быть также и субъектами, способными к контролю и освоению. Культура —тот инструмент, который дает им такую возможность. В эпоху позднего модерна этот инструмент может заработать только при условии, если ценой громадных усилий удастся создать новую культуру для фиксации настоящего и переноса того значения, которое традиция придавала индивидуальному опыту, опыту накопленному, или Erfahrung, на Erlebnis, непосредственное переживание жизни. В огороженном настоящем доступен ограниченный диапазон переживаний, которого хватает лишь на то, чтобы конструировать "краткосрочную" идентичность и неустойчивую личность. В этом ограниченном диапазоне ego покоится не на непрерывности и внутренней согласованности, а на возможностях, игре и приключении. Происходит замещение ценностей других культур. Реальность представляется не прямой линией, ведущей из прошлого в будущее, а полем возможностей, которые можно отыграть в пределах конкретного контекста, границей поиска индивидом своих настоящих условий, игрой в сортировку получаемой извне информации и впечатлений, цель которой — сделать возможным контроль над реальностью.

Здесь исключается все неясное и неопределенное, все, что сложно или трудно узнать, а следовательно, можно определить только через ценности. Рационализировать в рамках настоящего означает изгнать рождение и смерть, отложить в сторону святыни и религию, оставить идеологии и проекты социальных изменений. Для людей модерна рационализация настоящего может означать такую трансформацию индивидов в субъектов, при которой их можно было бы фиксировать через социальные роли и свести социальные отношения к объективированному обмену, важнейшими компонентами которого являются экономическая ценность и ее измерение.

И этот мир .артефактов может существовать за счет трансформации прошлого и будущего в настоящее, хотя отсутствие исторической глубины делает эту новую культуру особенно уязвимой. На ее поверхности появляются элементы неопределенности, которые, — как раз потому, что их нелегко соотнести с непрерывностью ценностей и толкований и у них нет измерения в эволюции процессов, — приводят к разрушениям в "рационализированных" структурах. Из-под паутины этих структур, из которых выдавлено все, что не является экономикой и не поддается калькулированию, опять возникают ребенок и дикарь со своими страхами и агрессивностью. В магии и фетишизме вновь проявляется первобытность. Сводя себя к настоящему, модерн провозглашает собственную ограниченность и собственную слабость, хотя в этом ограничении есть свои прелести и есть на что опереться, чтобы придать повседневной жизни смысл и представить настоящее как само собой разумеющийся факт, не требующий обсуждения. Однако заключенное в настоящем ego лишено горизонтов. Фактически будущее, которое является расширением настоящего и которое нельзя воспринимать как будущее [2], создает условие для возникновения тревожности, смысл которой нельзя почерпнуть из настоящего, что оборачивается погоней за изменением ради изменения: ценностью в себе. Заключенные в настоящем, индивиды не позволяют себе ограничиться какой-либо формой культуры и отчаянно ищут изменений, что порождает нестабильность и структурную несогласованность во всех формах культуры. Психологическое поле субъекта сужается, соединяющие людей узы в рационализированном обществе теряют глубину и становятся очень хрупкими, однако редукция ego принимается как меньшее из зол по сравнению с утратой инструментов контроля и освоения реальности. И все-таки даже находясь в заточении настоящего, индивиды не перестают искать другое измерение, или, как сказал Музиль, "другое состояние", которое соответствует специфически человеческим требованиям к своему существованию как к жизни. Правда этот поиск ведется неосознанно, и ему свойствен тот род примитивизма, при котором исходят не из осмысления собственных условий, а из инстинкта, из ненаправленной реакции.

То, что мы называем культурой постмодерна и чему затрудняемся дать общее определение, возможно, лишь маскирует сложную реальность, составленную конфликтующими переживаниями и тенденциями. С одной стороны, культура настоящего, которая освящает опыт позднего модерна и пытается ограничить и закрепить личность в рамках, где нет истории и развития; культура, которая парадоксально живет изменением, оставляя человеку возможность удовлетворить потребность в избежании всякой формы культуры и снять все то личностное напряжение и образчики нетерпимости, которые легко могли бы разрушить такую хрупкую культуру. Но это изменение лишь внешнее, ибо оно не затрагивает ценности, не имеет ни направления, ни смысла и сковано цепями настоящего. С другой стороны, в недрах отдельных культурных форм и экспериментов возникают такие сегменты, внешне мало между собой связанные, которые имеют общую наклонность к переоценке пространственно-временного измерения жизни, к серьезной идеологической переоценке прошлого и традиций как первоосновы для восстановления и оправдания дифференциации в противовес глобализации культуры настоящего. Следовательно, постмодернизм по существу является своего рода идеологией, тогда как реальность представляет собой сложную панораму.

Самое время отметить, что узы, связывающие людей в общество, видоизменяются и что культура настоящего радикально изменила то, что объединяет и что разделяет в социальных отношениях. Например, память больше не объединяет людей — объединяет совместное переживание самого момента переживания. Зрители футбольного матча менее сплочены, чем коллективы, но однако же более значимы для социальной связи, чем те агрегаты, общность которых строится на каком-нибудь личностном переживании в прошлом. Сотворение социального времени больше не объединяет — объединяет совместное его проведение. Субъективация времени больше не объединяет — объединяют временные нормы и системы распорядка. Общности больше не формируются идеологией — они формируются образами: не историей, но телевидением. Ценность времени как абстрактный объективный факт подменяет смыслы жизни. Время — это средоточие возможностей, а не конструкция, подразумевающая какой-либо смысл: оно — контейнер, наполненный индивидуальными и коллективными действиями, а потому использование времени в повседневности есть единственный ключ к прочтению тех взаимоотношений, которые индивиды устанавливают со временем [3]. Историческим измерением настоящего является биография. Память перестает быть коллективной памятью, которая определяет ценности, обращаясь к воспоминаниям об общих переживаниях прошлого, но становится памятью социальной, собранием знаков, которые составляют коллективное наследие, доступное в изобилии каждому, кто в использовании настоящего выходит на уровень кича и с успехом истребляет всякое ощущение глубины пережитого. История при этом сводится к ежедневной регистрации событий. Она превращается в отбор, в реконструкцию, в образ одного из аспектов прошлого, увиденный сквозь призму настоящего и предназначенный для настоящего. Все остальное — домыслы, регресс, уход от реальности. Такая история не есть время, но его отрицание. Она не удовлетворяет потребности индивида в бегстве из загона настоящего. Идеологическое использование времени отменяет глубину истории и изгоняет идеал прогресса, который некогда был одной из доминирующих ценностей нового времени.

Замкнутость в настоящем произошла из-за того, что время заняло центральное место в культуре нового времени, и из-за прогрессирующего отрыва времени от реальности. Одновременно замкнутость является попыткой удовлетворить потребность человека в контроле над реальностью в ситуации возрастающей сложности, и кроме того, попыткой зафиксировать status quo, а следовательно, последним усилием модерна сохранить себя. Причиненные им изменения лишены какой-либо направленности и ценностных ориентиров, а потому само это усилие есть инструмент консервации. В самом деле, изменение и ограниченность настоящим пришли бы в противоречие, если бы изменение было реальным, а не простым инструментом распыления революционного потенциала, накопленного в ego против детерминирующего влияния отжившего и против эмоционального дефицита qo-временной культуры.

ЛИТЕРАТУРА

1. Simmel G, Metropoli e personalita // Simmel G. Citta e analisi socioiogia. Padova: Marsilio, 1968.

2. Luhmann N. The Future Cannot Begin: Temporal Structures in Modern Societies // Social Research. 1976. Vol.XLIII.

3. Laccardi С Il vussuto del tempo quotidiano come indicatore delle transformazioni della concezione del tempo // L'aporia del tempo. Milano: F.Angeli, 1986.

версия для печати