НОВЫЕ РАЗМЫШЛЕНИЯ ПО ПОВОДУ КРИТИКИ МОДЕРНА

Турен А.

РЕФЕРАТЫ НЕКОТОРЫХ ДОКЛАДОВ НА XXXI КОНГРЕССЕ МЕЖДУНАРОДНОГО ИНСТИТУТА СОЦИОЛОГИИ

Перевод докладов (в сокращении) кандидатов социологических наук О.А.Оберемко и М.М.Кириченко.

Эпоха современности была заложена тогда, когда Декарт — далеко не в первый раз в истории человеческой мысли, но с необычайной силой — произвел разделение на познаваемые и преобразуемые наукой res extensa и res cogitans (вещь протяженную и вещь познаваемую). Последняя, обогащаясь данными эмпирического опыта, остается верной своим сугубо христианским корням — ведь она является не чем иным, как субъектом, то есть той работой, которую производит индивид, чтобы самореализоваться в качестве актора.

Я хотел бы вновь вернуться к этой теме, придав ей при этом более заостренный характер, который лучше, на мой взгляд, соответствует переменчивым реалиям раздираемого на части мира. Ведь мы не живем более в золотом веке современности, когда науки и искусства, с одной стороны, подчищали недостатки природы, а общественное мнение и социальные движения распространяли идеи свободы личности.

Интеллект, приобретая инструментально-прикладной характер, преобразовался в фундамент власти, и не важно, что эта власть выступала не в виде скипетра в руке монарха, а как безличная логика бизнеса и техники. С другой стороны, культура и живой мир, Lebenswelt, потрясенные торговыми и военными кризисами, превратились в идентифицирующие и объединяющие политические схемы, в искусственное и репрессивное образование, находящее свое выражение в абсолютной власти тоталитарного вождя, провозглашающего себя слугой Бога, нации или племени. Дистанция между мирами инструментальности и идентичности увеличивалась все более и более по мере их обоюдного вырождения во властные системы агрессивного и репрессивного толка.

Всеобщий энтузиазм, следствие падения берлинской стены, породил в обществе наивную и горделивую уверенность в скором установлении всеобщего порядка, общемировой модели, основывающейся на рыночной экономике, политических свободах и национально-культурной терпимости. Но мир и не думал объединяться. Напротив, все углубляются различия между континентами; в большинстве стран все увеличивается разрыв между богатыми и бедными, центром и провинциями. И в основе каждого человека глубочайшим образом сталкиваются тенденции инструментальности и идентичности, отчего даже инженеры-кибернетики уходят в религиозные секты. Сегодня мы являемся свидетелями упадка и разложения того, что ранее объединяло инструментальность и идентичность в человеке, — крушения национального государства. Основанное на понятии гражданской принадлежности, то есть на общности систем законодательной и распределительной, на общности языка и самосознания, сегодня в Европе и других регионах мира оно рушится буквально на наших глазах. При этом происходит столкновение социального и национального, императивов мирового рынка и понятий национальной идентичности; обе стороны, чувствуя угрозу самому факту своего существования, становятся все более взаимно агрессивными. Этнизация политической жизни является реакцией на происходящую общемировую экономическую интеграцию. Везде, во всех сферах, зачастую вплоть до конфликта, сталкиваются мир человеческой субъективности и реальность. Их взаимное расхождение определяет двойственный характер общества — то, что впервые было изучено на примере Латинской Америки, но для Севера характерно не в меньшей мере, чем для Юга.

Однако недостаточно только взывать к необходимости творческого слияния рациональности и субъективности. Нужно задаться тревожным вопросом относительно того, что может остановить этот разрыв — разрыв достаточно мощный для создания того, что Клод Леви-Стросс называл "горячими обществами" и приобретающий столь деструктивный характер при разрушении связи между мирами рациональности и субъективности. То, что я определяю как предмет исследования — это усилия, работа, направленные на попытку воссоединить разрозненное целое, сблизить и ввести во взаимный контакт ставшие чужими и агрессивными две половинки каждого индивида, каждого общества, мира в целом.

Это воздействие должно осуществляться одновременно в отношении универсумов объективности и субъективизма, против господства как человеческой инструментальности, так и идентичности. В обоих случаях есть два направления воздействия. В борьбе против засилья инструментальности и экономизма необходимо одновременно апеллировать к разуму, как это делал Сахаров, и — подобно Солженицыну—к общинному духу. С другой стороны, противостоя диктатуре идентичности, необходимо воззвать к рассудку, памятуя о тех пакистанских и египетских рабочих, инженерах, которых не смогли прельстить и отвлечь от преимуществ мирового нефтяного рынка лозунги мусульманских фундаменталистов. Но при этом необходима также и апелляция к традиционной культуре. Личность формируется в процессе внутренней интеграции разума и культуры, инструментальности и идентичности.

В современной Европе типичным примером для исследуемой нами темы является фигура иммигранта. Большинство наблюдателей акцентируют внимание на дистанции — по их мнению, непреодолимой — разделяющей процесс участия иммигранта в функционировании экономики, общества инструментального типа и защите им собственной культурной идентичности. Между тем заботой реального иммигранта является лавирование между Харибдой ассимиляции, лишающей его культурной идентичности, превращающей в пассивное и зависимое существо, и Сциллой культурной ностальгии, подталкивающей его к полному уходу от реалий общества, в котором он живет. Прежде чем брать на себя смелость рекомендовать интеграционные подходы,

нужно всерьез желать, чтобы иммигрант обладал максимально высокой ориентацией на возможную мобильность. Ориентация на мобильность есть производная от интеграции культурного наследия и экономических моделей поведения; и эта интеграция превращает иммигранта в реального актора, именно она позволяет осуществить его конструктивное включение в то общество, в которое он привносит элемент своей духовной автономии, основанной на собственной культуре, системе социальных отношений и даже на характере внутрисемейных связей. Конфликт, возникающий в такой ситуации между исходной средой и проникающим в нее новым элементом, приобретает позитивный характер, становится базой не столько интеграционного, сколько трансформирующего общество процесса.

В течение длительного времени мы полагали, что индивидуальность формируется в процессе социализации, что интериоризация законов, усвоение дисциплин школьного и семейного воспитания задают ребенку необходимые рамки самореализации. Осознание порядка вызывало к жизни и изменения. Но эта тождественность человека и гражданина — основа французской и американской Деклараций о правах человека — ныне рассеялась, как дым. Каналы социализации действуют все слабее по мере распространения в обществе моральной терпимости, устраняющей не только нормативный характер транслируемых ценностей, но и сам процесс социализации. С тех пор, как началось разъединение индивидуальной жизни и жизни социальной, первая стала определяться принципом личного удовольствия, а вторая — принципом эффективности. Последнее означало, что индивид сам задавал свою способность к действию, стремясь не столько к социальной интеграции, сколько к возможности быть хозяином собственной жизни и окружающего мира. Жизненная самореализация предполагает возможность соединения в единой личности индивидуальных и коллективных представлений с ролями, реализуемыми в процессах производства и обмена.

Вот уже достаточно долго мы говорим об "обществе толпы". Как данность надо принять то обстоятельство, что это общество не может быть отрегулировано в сторону большей стабильности при помощи малой группы как посредника между индивидом и обществом в целом. Ведь именно эти группы и воспроизводят феномены контркультуры, увеличивающие, вплоть до конфликтной ситуации, дистанцию между личностью и экономической, административной организацией общества. Стабильным может быть лишь общество, способное к сочетанию в его членах черт консерватизма и инициативы, свободы и ответственности, то есть общество личностей.

Субъект освобождается от внешней власти и создает свое поле свободы, но поступать подобным образом он может, лишь прибегая к тому, что мы обозначим как "воссоздание мира", то есть через слияние идентичности и инструментальности. Современный западный мир пошел по противоположному пути — пути не воссоздания, а разложения, превращая в tabula rasa верования и традиции. Он создал элиту изобретателей, капиталистов, юристов, политических деятелей, завоевателей — людей, свободных от всех социальных, культурных, эмоциональных связей, почитающих в этом мире лишь свой Beruf¹, и подчинил им все слои, не вписавшиеся в непосредственную сферу деятельности рассудка: женщин, детей, рабочих и крестьян, колонизированные народы. И армии Рационализма вывернули наизнанку очарованный грядущими перспективами мир, заполонив его техникой и технологиями. Сегодня победы этих цивилизаторов обходятся гораздо более дорогой ценой, чем ранее, и вызывают протест не только в подчиненных слоях, но и внутри привилегированного мира "господ", к которому традиционно относятся белые мужчины совершеннолетнего возраста и высокого уровня образования. Необходимо порвать с традицией этой всепобеждающей и насильно навязываемой модернизации, чтобы воссоздать целостный мир, воссоединить разрозненное или хотя бы уменьшить сложившуюся на базе традиционных представлений дистанцию между прошлым и будущим, мужчиной и женщиной, Севером и Югом.

Перспектива воссоздания мира, реконструкции личности вовсе не всеми воспринимается как нечто необходимое и возможное. Назовем "постмодернистами" тех, кто готов согласиться с разведением в разные стороны культуры и инструментальности. Идеи постмодернизма представляют собой завершение длительного предшествовавшего периода — периода разделения на два мира: "практического", определяемого коммерцией, инструментализмом, военными завоеваниями, и мира символики, культуры, идей. В течение длительного времени, вплоть до наших дней, все интеллектуалы были модернистами. Они защищали разум от воздействия традиции и боролись против олигархий и монархий, опираясь на политические силы, выступавшие от имени народа и прогресса. Этот прогрессистский рационализм уже умер или в значительной мере ослабел; во всяком случае, он избавил нас от слепого доверия к постреволюционным элитам, свергавшим предшествовавшие режимы и обещавшим раскрыть перед человечеством на основе развития производительных сил новые светлые дали. В то время как многие интеллектуалы высказывали явное расположение в адрес тоталитарных движений и режимов, общественное мнение, шокированное революционной практикой, переориентировалось в середине 70-х годов в сторону общества потребления, конкуренции и экономической эффективности. Это было тем расхождением, которое заставило всех говорить о "молчании интеллектуалов", что отражало более глубокую тенденцию: мир экономических циклов, частного предпринимательства раскололся на две части — на экономику и культуру, на политическую и социальную сферы деятельности. И между этими двумя составляющими пролегла таинственная и угрожающая пустыня.

Главной жертвой этого раскола явилась теория марксизма, которая в большей степени, чем какая-либо иная, основывалась на тезисе о прямой связи между ситуацией и действием. Это можно проследить по основополагающему термину марксизма, понятию класса, в котором слились одновременно и ситуация и действие, "класс в себе" и "класс для себя".

Марксизм-ленинизм рухнул, и по мере того, как, с одной стороны, модернизаторы постмарксистской эпохи все более и более погружались в логику исключительно экономической деятельности, поколение революционеров постепенно вытеснялось националистами и фундаменталистами. И в промежутке между этими двумя силами

совершенно не оставалось места для интеллектуальной критики и коллективного действия.

Постмодернизм был порожден разрушением марксизма и радикализацией критической мысли "гошистской" ориентации, которая полностью уничтожала всякую связь между историей и культурой. Разложение историцизма привело, с одной стороны, к господству рыночного сознания: идеи рынка вытеснили идеи индустриального общества, в то время, как с другой стороны, универсум культуры, который не рассматривался более как какая бы то ни было суперструктура и не мог интегрироваться в инфраструктуру производительных сил, был лишен всякого исторического значения. В этой ситуации культуре оставалось либо комбинировать по собственному произволу духовное наследие предшествовавших цивилизаций, либо, с более последовательных позиций, включаться в уже описанное мною выше переустройство мира.

Социальные науки живут теми же проблемами, что и изучаемое ими общество. Они могут полностью замкнуться на исследовании действия инструменталистского толка, основанного на идеях рационального выбора. Или же, напротив, могут погрузиться в создание социологии человеческой идентичности, основанной на посылках политически корректного поликультурализма. Но они могут также, уклоняясь от этих двух крайностей, неприемлемых в силу их взаимоисключающего характера, ставящего под вопрос саму возможность адекватного отражения социальной реальности, более или менее сознательно начать превращаться в социологию личности, то есть в социологию действия, предпринимаемого индивидами и группами в целях сближения этих двух сторон человеческого опыта — инструментальности и идентичности, которые не могут быть ни в полной мере воссоединены, ни полностью изолированы друг от друга.

Сегодня социология далека от желаемого состояния — объединения понятий личности и социальной структуры. Некоторые из нас изучают безличностные структуры; другие — лишь акторов вне структур. Необходимо, чтобы все большее и большее число социологов стало задаваться вопросом: может ли чувство, эмоция обогатить знак и при каких условиях возможно социальное действие? В противном случае придется смиряться с мыслью о существовании в мире, в котором отсутствуют как акторы, так и структуры; и социология будет обречена бесцельно блуждать, подобно пьяному кораблю Рембо, по волнам Истории.

¹ Профессиональное призвание. — Прим.пер.

версия для печати