100-летие МЕЖДУНАРОДНОГО ИНСТИТУТА СОЦИОЛОГИИ

Оберемко О.А.

Annales de Tlnstitut International de Sociologie. Nouvelle serie. Vol.4. 1994.

XXXI Конгресс Международного института социологии (МИС) был посвящен столетию его основания и прошел в Сорбонне в июне 1993 года. Материалы конгресса стали доступны широкому читателю почти полтора года спустя. Обилие круглых дат (сто лет с момента выхода "Разделения общественного труда" Э.Дюркгейма и открытия социологического факультета в Чикаго) располагало и к подведению итогов, и к предсказаниям развития социологической науки, и к "выяснению отношений" с классиками. В сборнике получили отражение, казалось бы, несопоставимые темы. Однако в центре внимания — проблема взаимосвязи общественной науки и социально-исторического развития. Сквозь жаргоны, школы и парадигмы, которыми столь богата западная социология, прорисовывается противоречивый социальный мир.

В фокусе внимания участников конгресса оказались имена Р.Вормса и Э.Дюркгейма. Социологическое предприятие Р.Вормса, отца-основателя МИС и журнала "Revue Internationale de Socioiogie", рассматривалось в докладах президента МИС У.д'Антонио (США) и В.Гепхарда. Они напомнили, что Рене Вормсу, доктору философии и права, было 24 года, когда он основал МИС. "Страстный приверженец социологии", он в то же время "был скорее техническим директором, чем социологом-исследователем, администратором par exeliance" [p.5 — здесь и далее указываются страницы цитируемого тома]. Основным занятием Вормса была работа в Государственном совете Франции. Будучи обеспеченным человеком, он тем не менее искал опору и "легитимацию" в науке и рассматривал создание МИС как основу для диалога между влиятельными практиками (финансистами, промышленниками, политиками) и учеными. Только в 1903 году президентом МИС стал социолог — Лестер Уорд. До этого институт возглавляли вице-президент Лондонского королевского общества и член нижней палаты британского парламента, бывший австрийский министр, российский сенатор и будущий президент Чехии. Среди вице-президентов

института были экс-президенты Португалии, Франции и США. Социологи в ранние годы существования института составляли скромное меньшинство [р.4].

Программе Вормса, как и составу института, был свойственен плюрализм, что всегда было обычным делом для социологии [р. 12]. Сегодня социология превратилась в "своего рода архипелаг слабо связанных между собой островков специализаций" [р.9]. Однако программа института исходила из рассмотрения общества как единого организма и ориентировалась на изучение "социальной анатомии" и поиск методов "лечения", то есть решения "социального вопроса". Грандиозный международный проект диктовался не моральным долгом, на первом плане стояли требования просвещенности, культуры и вкуса [р.263-264].

Дюркгеймово предприятие, как и вормсовское, было подчинено не кабинетной логике развития дисциплины, но социальному заказу, выраженному в моральных терминах. Реконструкцию дюркгеймовской социологической программы (на материале "Разделения общественного труда") предпринял Х.Прадес. Его главный тезис: дифференциация является средством снятия конфликта между автономизациеи индивида и необходимостью усиления социального контроля, но ее оборотная сторона — аномия, которую Прадес трактует как отсутствие органической солидарности. Разделение труда, обеспечивающее полную органическую солидарность, конституирует моральный долг, поскольку, не принижая личность, оно способствует утверждению идеала человеческого братства. Именно четкость и содержательность моральной программы Дюркгейма, восхищение которой выразил Х.Прадес, не помешали ее критике со стороны некоторых участников конгресса.

Э.Тириакян, указывая на мощные эвристические возможности программы (он имел в виду множество сходных событий в конце XIX и в конце XX веков), отметил два процесса, которые не предвидел классик. Во-первых, это дедифференциация в половом разделении труда. Дюркгейм работал с материалом викторианской эпохи, когда мужчине "принадлежала" общественная сфера, женщине — домашняя. Размывание этой границы стало очевидным в послевоенные годы, когда для женщин открылись новые профессии, рабочие места и карьерные возможности. Во-вторых, это повсеместно наблюдаемый в последние годы частичный возврат к механической солидарности, или, в терминах Т.Парсонса, возврат от "достижений" и "универсализма" к "предписанию" и "партикуляризму".

Дело не ограничивается несогласованностью факта с теорией (в конце концов — тем хуже для факта). Проблема в том, что в этих явлениях имеются как негативные, так и позитивные стороны. Для акторов, находящихся в процессе изменения социетальных идентификаций, возврат к механической солидарности может означать укрепление достоинства и облагораживание того, что ранее считалось низким. Этот возврат может порождать в качестве побочного продукта обновление коллективных ресурсов первичных групп — тендерных, соседских, расовых, этнических. В то же время принижается роль широкого сообщества и укрепляются ограничения для участия в "национальной солидарности" [р.76-77].

М.Маффесоли пошел дальше. Опираясь на более поздние антропологические и исторические исследования традиционных обществ, он предложил поставить классическое различение механической и органической солидарностей "с ног на голову" [р.25-26]. По его мнению, функциональная органичность свойственна традиционным обществам, тогда как в "экономических обществах" доминирует атомизация — в человеческих отношениях господствует расчет, что как раз можно отнести к механицизму. Органическая солидарность возможна постольку, поскольку индивидуальная личность теряется и растворяется в коллективном организме, а механическая солидарность зависит от "доброй воли" типичной личности. Причину заблуждения Дюркгейма автор видит в том, что традиционный органицизм мог шокировать его своей нерациональностью.

Ф.Феррароти изложил свою версию: классик социологии не учел разницы между функциональным разделением труда в свободных профессиях и у рабочих на фабрике. В первом случае каждый сознательно, вместе с другими делает свой вклад, представляя в то же время проект в целом. Во втором случае отдельные операции приходится выполнять под внешним безличным принуждением, что порождает отчуждение и дегуманизацию [р.67].

Наиболее фундаментальная критика Дюркгейма содержалась в докладе Н.Лумана. В своем исходном тезисе он "заставил" Дюркгейма, ссылаясь на первую страницу предисловия к первому изданию "Разделения общественного труда", не только решать вопрос о соотношении научно установленных закономерностей и свободы воли, но и сделать выбор в пользу науки [р.37-38] (что текстуально не подтверждается). Возможно, основной целью автора было подтверждение собственной теории, которая интерпретирует эволюцию сложных обществ как процесс функциональной дифференциации полей значений, относящихся к любви (межличностные и семейные отношения), деньгам (экономика и труд), истине (философия и наука), праву (нормативные институты) и власти (политические отношения). Этот процесс порождает увеличивающийся разрыв между уровнем социальной организации, для которого характерно движение к абстрактной коммуникации, и уровнем непосредственного взаимодействия между индивидами с помощью физического восприятия [р.250].

Фактически критика Лумана направлена на попытку Дюркгейма опереться на мораль при формировании научной программы: дюркгеймовское "faire la science de la morale" Луман, по-видимому, трактует как "сделать науку из морали". Проблема заключается не в том, чтобы отличать "науку" о морали от метафизических и трансцендентальных утверждений (проводить междисциплинарные границы), а принципиально разграничивать сферу теории от практики и нравственности. Моральную проблему нельзя решить ни логикой, ни каким-либо иным методом, ибо всякое решение сняло бы проблему и положило конец моральной коммуникации. Однако общество нуждается в постоянном обновлении последней. Есть еще два контраргумента. Во-первых (что соответствует теории Лумана), сфера морали (как и всякое другое поле) вынуждена идти на самоограничение и отказаться от полного "суверенитета" (трансцендентальности) ради собственной автономии: при отсутствии (взаимо)зависимости от научной истинности, интересов собственности и политической власти — то есть при совмещении полей — чиновник при должности будет всегда морально выше простого гражданина. Во-вторых, в настоящее время более (чем сто лет назад) очевидна "полемогенная" природа моральной коммуникации [р.41 -44].

Выступление А.Этциони было посвящено борьбе народов за самоопределение, которая на протяжении более 200 лет имела принципиально важное историческое значение и сегодня, считает Этциони, исчерпала свою легитимность. Стремление к самоопределению внутри старых империй диктовалось не столько желанием выделиться по национальному признаку per se, сколько необходимостью иметь более ответственное и эффективное правительство. За редким исключением в современных демократических обществах есть все возможности для сохранения национальной самобытности, и распад страны, как показывает опыт, приводит к менее демократическим режимам по отношению к своим гражданам и более агрессивным — к чужим [р. 163-175].

Ряд выступлений был посвящен обсуждению черт современной эпохи с точки зрения "модерна" и "постмодерна". А.Турен сконцентрировал свое внимание на усиливающемся разрыве между практической деятельностью и культурой, между внешним миром объективности и той духовной работой, благодаря которой индивид становится субъектом деятельности.

"Бывают периоды, когда общество (ансамбль обществ) функционирует, опираясь на одну доминирующую ценность, В другие периоды кажется, что общество держится на конкуренции различных, исключающих друг друга ценностей, — отметил М.Мафессоли. — В первом случае это — моменты активного завоевания, которым необходима какая-нибудь унифицированная идеология, какой-нибудь корпус дающих непосредственный результат доктрин; в эти периоды интеллектуальное предпочтение отдается понятию. Для периодов второго рода характерны большая расслабленность и пассивность; акцент переносится с распространения вширь на более интенсивную разработку сузившегося пространства, на углубление отношений, отчего появляется возможность для функционирования разнообразных ценностей" [р.22], В этом описании может показаться неожиданным сочетание интенсивности и пассивности. Парадокс теряет в своей загадочности, если обратиться к постулату о преобладании социетального (группового) над индивидуальным, который, по М.Мафессоли, касается не ценностного (содержательного) компонента, а формального. Требование к дисциплине проникнуть в логику повседневности, посвятить себя "зиммелевскому" анализу и схватывать нарождающиеся социг альные формы [р.21] представляется логичным, поскольку с разрушением унифицированных ценностей в процессе социальных интеракций начинает преобладать формальный аспект. Интенсивность и пассивность, таким образом, относятся к разным измерениям признакового пространства.

К.Монгардини предпринял попытку реконструировать современный культурный контекст. По его мнению, в "post-modernity" угадываются очертания нового проекта по созданию культуры с особыми характеристиками, которые позволили бы обеспечить эффективный контроль в сверхусложненном и перегруженном впечатлениями социальном мире посредством "синтезирования" так называемого протяженного будущего, которое отменяет прошлое и будущее и, таким образом, снимает "избыточные" культурные горизонты.

На страницах "Анналов" представлен также ряд проектов улучшения и развития социологической дисциплины. Э.Морен высказал точку зрения, что обособление социологии в самостоятельную дисциплину привело к интеллектуальному обнищанию социолога, не ведающего философской рефлексии, не способного поместить свои данные в широкий исторический контекст. Он обозначил направления реформы социологической мысли, Во-первых, Морен говорил о приведении социологической эпистемологии в соответствие с современным развитием науки; отказе от механистического детерминизма в пользу диалогической модели дополняющих друг друга порядка и беспорядка; замене альтернативы "редукционизм-холизм" на системно-интеграционный подход со сложными взаимоотношениями между частями и целым; признании рекурсивной каузальности между индивидом и обществом, между сферами политики, экономики, демографии, культуры и т.д. Этим задачам соответствует и метод интеграции вырабатывающего концепты наблюдателя (социолога) в его наблюдение и его концепцию. Во-вторых, Морен настаивает на признании "незавершенной" научности дисциплины и допущении альтернативных ("ненаучных") способов познания (субъективности), соединяющих объяснение и понимание; открытости социологической мысли для литературы, особенно классического романа Х!Х века, который обнаружил такое знание жизни, какого не найти в социологических анкетах и трудах. Здесь очень важна мысль, что роман через конкретное и единичное показывает общее. Соответствующее изменение претерпевает и статус социолога, который выступает отчасти как ученый, а отчасти как автор-эссеист с личным стилем письма, рожденным из личной вовлеченности в интеллектуально рискованное мероприятие, направленное на интерпретацию проблем общества [р.30-33]. Нетрудно заметить, что на первый план выдвигается функция социолога как коммуникатора, а известная со школьной скамьи метафора "колокола на башне вечевой" может навести на воспоминания о более радикальных отечественных проектах создания цеха "инженеров человеческих душ", который с опорой на науку (марксизм) должен был не только тематизировать проблемы общества, но и создавать атмосферу для их соответствующего практического решения.

Свой проект развития социологии на следующие сто лет представил А.Хедли. Следуя прагматической стратегии достижения успеха и консенсуса, он полагает, что в настоящее время широкий консенсус невозможен ввиду добавившихся к методологическому плюрализму (с увяданием проекта modernity) "локальных эпистемологии — множественности целей и представлений о том, что такое успех [р.119]. Стержнем, вокруг которого должно происходить единение крайне диверсифицированной дисциплины должна стать значимость проблематики. По мнению Хедли, все важные "отклонения" от столбового развития дисциплины — от теорий среднего уровня до феминистских концепций — внесли свой вклад в, объяснение социального поведения, поэтому он призывает быть начеку перед теми "локальными эпистемологиями", которые отказываются рассматривать ключевые проблемы и, таким образом, лишают консенсус по поводу успеха последних "жестких" опор. С помощью контент-анализа двух американских

и двух британских социологических журналов иллюстрируется идея, что изменения в обществе ведут к соответствующему смещению в фокусе социальных исследований. Например, около ста лет назад появились первые эмпирические базы данных о влиянии индустриализации на локальные сообщества. Позднее нации превратились в массовые общества с общенациональными рынками, фирмами, mass-media, и акцент сместился с изучения социальных систем в сторону отдельного индивида. Вслед за дальнейшим процессом глобализации Хедли предсказывает появление в XXI веке новых глобальных теорий, для которых будут характерны "композитные стратегии".

У.Форм, рассматривая процессы глобализации в социальной реальности, затронул проблему (не)возможности практического использования данных в социальном планировании, в частности, контроле социальной стратификации. Несмотря на многочисленные исторические и социологические исследования, социологи не добились больших успехов в предсказании стратификационных изменений, поскольку объект исследования почти всегда ограничен рамками государств, а современное государство оказалось не в состоянии контролировать все силы, которые влияют на стратификацию: потоки капитала, миграцию рабочей силы, товаров, услуг, денег, культурных ценностей. Поэтому социологи должны изучать истоки экономического, политического и статусного неравенства в большем и/или меньшем масштабах, нежели национальное государство [р. 193-199].

С.Джинер высказал убеждение в том, что влияние социологического мышления обнаруживается во всех сферах практической деятельности общества — в политике, хозяйственной жизни, искусстве и даже в беседе домохозяек. Однако, несмотря на свое триумфальное шествие, победа социологии сомнительна. Причина неудовлетворенности практическими результатами социологии кроется не в ее несостоятельности, а в ее победе, в ее притягательности для непосвященных, которые не просто размывают ее границы, но порой и прямо дискредитируют,

На заседаниях конгресса выступили десятки специалистов практически из всех стран мира. Академик Т.И.Заславская посвятила свое выступление социальным проблемам современного российского общества. В целом конгресс продемонстрировал высокий престиж Международного института социологии, который оказывает существенное влияние на развитие дисциплины.

О.А. ОБЕРЕМКО кандидат социологических наук

версия для печати