Вебер М. ИЗБРАННЫЕ ПРОИЗВЕДЕНИЯ. М: Прогресс, 1990,805с. Вебер М. ИЗБРАННОЕ: ОБРАЗ ОБЩЕСТВА. М: Юрист, 1994.705с.

Стукало А.А.

Ретроспективное осмысление мировой философской классики часто оборачивается ее новой интерпретацией. Данное утверждение в полной мере относится к М.Веберу, ренессанс которого стал характерной чертой современной науки. С этой точки зрения выход в свет его трудов закономерен и заслуживает пристального внимания. До настоящего времени полное академическое издание собрания сочинений Вебера отсутствует. В Германии ведется работа над таким изданием¹, однако дело осложняется тем, что многие рукописи ученого носят фрагментарный или промежуточный характер. Даже главный труд "Wirtschaft und Gesellschaft" ("Хозяйство и общество") не был завершен, а его посмертная публикация Марианной Вебер представляла собой не что иное, как сведение воедино различных частей, в неодинаковой степени подготовленных к печати. Это ставит перед публикаторами и комментаторами сочинений Вебера ряд серьезных проблем эвристического и содержательного толка: какие работы следует издавать, как быть с текстуальными и логическими противоречиями, наконец, как эволюционировали взгляды философа с течением времени и под влиянием обстановки, в которой он творил.

Судьба идейного наследия Вебера очень напоминает судьбу идейного наследия Маркса и тех религиозных пророков, о которых он писал: отсутствие единого сводного и завершенного — "канонического" текста создает возможность для различных интерпретаций. Не исключена в принципе вероятность обнаружения новых текстов (как было с рукописями других крупных мыслителей) или свидетельство них, позволяющих по-иному представить эволюцию воззрений авторов. Отчасти это уже имеет место, поскольку выход в свет каждого нового тома собрания сочинений Вебера (например, появившегося недавно X тома о русской революции) сопровождается оживленной дискуссией, Отсюда вытекают как позитивные, так и негативные следствия: с одной стороны, невозможно или по крайней мере трудно догматизировать учение, превратить его в пресловутую марксистскую "отмычку", с другой — существует опасность, что представители современных течений будут навязывать Веберу собственное видение мира и использовать его авторитет для легитимизации своих взглядов.

В силу определенных обстоятельств наследие Вебера не могло стать предметом всестороннего обсуждения в отечественной социологии. Многие идеи были восприняты нашими исследователями из англо-американской литературы, где они уже претерпели трансформацию. Наиболее известный перевод Вебера на английский язык, сделанный Т.Парсонсом, и его комментарий с позиций структурно-функциональной школы по сути дела по-новому интерпретировали веберовское учение, восприятие которого "отраженным светом" оказывалось далеко не всегда аутентичным. В частности, ряд положений, взятых вне общего контекста его работ, получил более расширенную трактовку, с которой сам германский мыслитель вряд ли бы согласился. Данное обстоятельство привело к возникновению различных, даже противоположных, школ при интерпретации таких ключевых категорий, как "рационализация", "харизма", "бюрократия". Современные обществоведы спорят о том, являются ли эти категории онтологическими или чисто гносеологическими, отражают ли тенденции глобального развития или только европейского, характеризуют линейные процессы или дискретные и прерывающиеся во времени. По-разному трактуются и политические пристрастия ученого — он предстает то либералом, то сторонником авторитарного правления — и его роль в истории Веймарской республики, В советский период очень велик был соблазн использовать веберовские категории для оправдания идеологического господства партии и т.д.

Каждая из интерпретаций (традиционалистская, неокантианская, неомарксистская, бихевиористская, структурно-функциональная, структуралистская, культурологическая, неофрейдистская и т.д.) неизбежно становится новым прочтением Вебера, несет на себе отпечаток национальных особенностей, своего времени, характера обсуждаемых проблем. Образ Вебера, созданный его учеником и основателем экзистенциализма Карлом Ясперсом в эпоху Веймарской республики, отличается от того, который сформировался в послевоенной Америке благодаря Парсонсу и Р.Бендиксу, марксистские трактовки Франкфуртской школы отличаются от либеральной интерпретации француза Раймона Арона, от критического восприятия Вебера в советской России и, наконец, от его современного понимания. Вполне правомерно поэтому включение в рецензируемое издание различных отзывов, хотя они и не исчерпывают всего разнообразия существующих мнений. Какие компоненты учения германского мыслителя наиболее значимы для нас сегодня?

Рецепция идей Вебера в России происходит на фоне краха марксистской идеологии и вызванного им методологического вакуума, при этом побочным результатом, хотим мы того или нет, является определенное заполнение такого вакуума. В хаосе различных идейных влияний и их доморощенных толкований социология Вебера служит надежным ориентиром и прекрасной отправной точкой для многих научных направлений, но тем не менее остается продуктом своей эпохи. Ее научное применение сегодня возможно лишь при выполнении трех условий: если будет установлено, во-первых, то, что хотел сказать сам ученый, во-вторых, то, насколько его выводы приняты последующей наукой и соответствуют накопленным в ней данным и, в-третьих, что дает его метод для социологического анализа современного общества.

Постулированное Вебером отделение факта от оценки стало главным этапом в создании современной социологии и ее метода. Противопоставив свой подход метафизическим учениям прошлого, он замкнулся в области чисто эмпирических изысканий. Вебер нашел оригинальное решение поставленной Риккертом проблемы о соотношении номотетического и идеографического знания, которое состояло в преодолении существующего между ними разрыва благодаря исследовательской фантазии. Речь идет о создании завершенных образов — "идеальных типов" изучаемых явлений, или, говоря нынешним языком, — их моделей. Тем самым исследователь из пассивного наблюдателя превращается в творца, овладевающего реальностью с помощью нового категориального аппарата, который, в свою очередь, развивается по мере обобщения конкретного материала. Суть метода Вебера лучше всего выражена в его кредо — "Наука как призвание и профессия''. У идеальных типов много общего с художественными образами, а деятельность ученого отличается от произведения искусства скорее целью и способами исполнения, чем методом и средствами. Главное — это не сбор фактов, а их осмысление, то есть новая научная идея. Идеи появляются благодаря целеустремленному труду и вдохновению, а лучшие из них — как синтез того и другого. Ряд статей Вебера, посвященных проблемам познания, категориям понимающей социологии и основным социологическим понятиям, позволяет представить обоснование метода и логику его применения при разработке таких категорий, как социальные отношения и социальное действие, типы социального поведения, институты, легитимность.

Конструирование "идеальных типов" путем широкого сравнительного анализа осуществлено Вебером преимущественно в трудах по социологии религии. Принципиальное значение имеет публикация важнейших из них на русском языке. В рецензируемых изданиях это "Протестантская этика и дух капитализма", "Теория ступеней и направлений религиозного неприятия мира", "Хозяйственная этика мировых религий", "Социология религии". В первом произведении предельно четко сформулирована ключевая исследовательская парадигма Вебера — влияние протестантской аскезы на формирование рационального капиталистического хозяйства.

Современная наука оперирует гораздо более обширным фактическим материалом, нежели тот, который был доступен Веберу. Многие сделанные им выводы, особенно о религиях Азии (конфуцианстве, буддизме), нуждаются в пересмотре, ряд положений об иудаизме и православии, организации протестантских сект может быть существенно дополнен (отметим, что эта сторона дела недостаточно отражена в комментариях). Тем не менее упомянутые работы дали сильнейший импульс современным исследованиям. Достаточно сказать, что полемика с Вебером по этим вопросам и сейчас ведется фактически в тех терминах, которые он ввел в оборот. Предложенный им метод как нельзя более отвечает стремлению понять общее и особенное в русском культурно-историческом процессе, преодолеть разрыв исторической традиции, образовавшийся в результате революции, определить, исходя из этого, направление возможных социальных изменений. Проблема, поставленная славянофилами и западниками и разрабатывавшаяся затем всей русской социологией, получила у Вебера систематическое осмысление и социологическое решение.

Идея рационализации, понимаемой как последовательное преодоление традиционных институтов, норм и форм мышления и поведения, составляет основу концепции модернизации, доминирующей при объяснении современных социальных и политических преобразований. Наконец, главный вопрос, которым занимался Вебер — о причинах возникновения рациональной европейской культуры и отсутствии ее в остальных частях света, — выводят нас непосредственно на ситуацию в России и в развивающихся странах. Этот вопрос (он, несомненно, еще долго будет привлекать внимание мировой науки) Вебер анализировал на примере генезиса капитализма. Развернувшаяся на рубеже веков острая дискуссия вокруг того, присутствует ли капитализм как форма хозяйственной организации в различных социально-экономических системах, и если да, то какие социальные условия привели к превращению отдельных элементов данной организации в целостную систему именно в новое время и именно в странах Западной Европы, побудил Вебера обратиться к таким темам, как аграрная история Рима, средневековый город, а отчасти и хозяйственная этика мировых религий. Конечно, можно спорить, насколько оправдан европоцентризм Вебера и его нынешних комментаторов, однако совершенно очевидно, что развитие буржуазных отношений, составивших фундамент современной западной цивилизации, стало возможным благодаря уникальной взаимосвязи ряда материальных и духовных факторов, исторически реализовавшихся во всей совокупности именно в странах Западной Европы. Интерпретируя "идеальный тип" капитализма с точки зрения своей теории каузальных связей как основы исторического объяснения, Вебер, в отличие от исторического материализма Маркса, считает его стержнем не один экономический фактор, а взаимодействие сознания и поведенческих установок с уровнем развития техники. Такой подход, базирующийся на внимательном изучении хозяйственной этики мировых религий, позволяет выявить активную роль поведенческих установок в процессе первоначального накопления, показать социальные следствия данного процесса. Возникает, в частности, возможность объяснить парадокс, с которым так и не справилась марксистская теория, — почему при одинаковом уровне развития экономических отношений и техники формируются различные идеологические и политические системы. Сейчас этот вопрос перемещается в практическую плоскость: почему, несмотря на все усилия, рациональные буржуазные отношения в современной России так и не сложились, а попытка их привнесения извне встречает непонимание? Ответ следует искать именно в области традиций социального поведения, социальной психологии и правовой культуры населения.

Важный вклад в политическую социологию внесла веберовская концепция власти, в частности, его учение о различных формах легитимности последней (традиционной, рациональной и харизматической), которые во многом определяются поведенческой ориентацией доминирующих социальных групп. В современных дискуссиях часто упускается из виду, что основные идеальные типы легитимности разрабатывались Вебером в рамках его социологии религии и предназначались прежде всего для интерпретации различных форм коллективного поведения и религиозного господства в особом типе "иерократических" союзов — религиозных движений, общин, сект и церкви. Вебер отмечал ограниченность их применения вне этой сферы, хотя и использовал соответствующую терминологию при интерпретации различных форм светской власти в лице демагогов, тиранов, партийных вождей. Расширительную трактовку эти термины получили уже в наше время главным образом при характеристике тоталитарных государств именно потому, что они во многом напоминают предшествующие теократические государства с идеологически детерминированным способом властвования. Переход от монархического правления к однопартийной идеологической диктатуре и от нее — к плюралистической демократии в нашей стране лишь в очень общей форме может быть описан в веберовских категориях. В этой связи установление точного смысла ключевых терминов в их первоначальном значении весьма актуально. Сам Вебер, говоря в своих политических сочинениях позднего периода о перспективах власти большевиков в России, пришел к не вполне точному выводу: он предсказывал, что идеологическая власть партии будет заменена военной диктатурой, иначе говоря, не осознавал возможности появления принципиально новой формы — тоталитаризма.

Как известно, Вебер считал бюрократию результатом процесса рационализации и одновременно его движущей силой. Отсюда и основной прогноз — будущее принадлежит бюрократии, которая постепенно завоевывает общество путем его рационализации. Осознавая эту тенденцию как величайшую угрозу и главное противоречие будущего, Вебер усматривал способ его разрешения в трансформации самой бюрократии — от привилегированного политического слоя к рациональному — администрации, действующей в рамках парламентской системы и четких предписаний закона. Отсюда интерес ученого к развитию этого социального слоя, его историческим формам, структуре и функциям. Вебер впервые обратил внимание на неоднозначность собственности на средства производства и контроля над ними. Появление между непосредственными производителями и собственниками управленцев и усиление их роли в распределении и перераспределении ресурсов — доминирующая тенденция новейшего времени. В лекции "Политика как призвание и профессия" Вебер показал важнейшие политические следствия данной тенденции при переходе от монархии к системе партийного господства. Современные споры о революции менеджеров, новом классе, номенклатуре, бюрократической коррупции при всех различиях исходных установок фактически опираются на веберовскую парадигму и тем самым признают ее отправной точкой исследований. Между тем, социология продемонстрировала и ограниченный характер данной парадигмы. Бюрократия (даже рациональная) отнюдь не всегда выступает источником рационализации, при известных условиях она может стать носителем дисфункции. Именно это мы наблюдаем сегодня в нашем обществе, где бюрократическая коррупция стала реальной заменой подлинных социальных реформ.

Издание сочинений Вебера не только позволит интегрировать его творчество в отечественный научный процесс и преподавание, но даст возможность переосмыслить многие его идеи в свете того громадного опыта, который дала мировая и российская история в XX веке. Решение этой задачи непосредственно связано с поиском нашей социологией своего места под солнцем и оригинальной исследовательской перспективы.

А.Н.. МЕДУШЕВСКИЙ, доктор философских наук

Андреева ГМ. СОЦИАЛЬНАЯ ПСИХОЛОГИЯ. М.: Наука, 1994. 324 с.

Новая книга Г.М. Андреевой — это третье издание учебника по социальной психологии, впервые вышедшего в 1980 году [1]. Однако перед нами действительно новая книга, поскольку в каждое следующее издание автор вносила изменения и дополнения, отражающие как новые достижения социально-психологической науки, так и процессы, происходящие в нашей стране, которые прежде всего затрагивают отношения личности и общества.

Изменился и адресат, к которому апеллирует автор. Если первое и второе издания были адресованы студентам-психологам, представителям смежных академических профессий, то третье издание имеет большую практическую направленность и может удовлетворить потребность в социально-психологических знаниях предпринимателей, менеджеров, финансистов и других заинтересованных читателей. Кроме того, изложенный в учебнике материал представляет интерес и для социологов, поскольку история возникновения и взаимоотношений социологии и социальной психологии позволяет рассмотреть существующие между ними различия в постановке и решении одних и тех же проблем.

Автор делает обзор основных теоретических ориентации зарубежной социальной психологии, приводит основные исторические вехи развития отечественной социальной психологии, подробно анализирует точки зрения на предмет социальной психологии в дискуссиях 20-х годов. Споры о предмете социальной психологии продолжаются до сих пор, это, вероятно, участь всех наук, возникших на стыке различных дисциплин.

В нашей стране существуют как бы две социальные психологии: первая связана преимущественно с "социологической" проблематикой, вторая — с "психологической". Такая же ситуация наблюдается и в ряде других стран, например, США. При определении предмета данной науки автор исходит из того, что социальная психология — часть психологии, следовательно, для выявления круга ее проблем необходимо выделить из психологической проблематики вопросы, которые относятся к компетенции социальной психологии. "Поскольку психологическая наука в нашей стране в определении своего предмета исходит из принципа деятельности, можно условно обозначить специфику социальной психологии как изучение закономерностей поведения и деятельности людей, обусловленных их включением в социальные группы, а также изучение психологических характеристик самих этих групп" (с.7).

Главная задача, стоящая перед социальной психологией, — необходимость раскрыть конкретный механизм "вплетения" индивидуального в ткань социальной реальности, чтобы понять, каков результат воздействия социальных условий на деятельность личности (с.59). Поскольку личность включается в социальную реальность через разные социальные группы, проблема социальной психологии заключается в том, чтобы изучить, как конкретно действует личность в реальных социальных группах. "Она (социопсихология. — Л.С.) должна не просто ответить на вопрос о том, как формируются мотивы, потребности, установки личности, а почему именно такие, а не иные мотивы, потребности, установки сформировались у данной личности, в какой мере все они зависят от группы, в условиях которой эта личность действует и т.д." (с. 17).

Говоря об остроте проблем социальной психологии, определяемой "пограничностью" положения этой науки и неоднозначным решением вопроса о ее предмете, автор акцентирует внимание еще на одном важном аспекте: включенность социально-психологического знания в социальную и политическую проблематику общества. Неслучайно в современной социальной психологии введено понятие социального контекста, т.е. привязанности исследования к социальной практике. Однако автор полагает, что признание социальной детерминированности психологических феноменов не должно означать апологетики политического режима, поддержки идеологического диктата любой философской или социально-политической доктрины.

Такое понимание предмета и задачи социальной психологии определило и логику построения учебника, где в строгой системе приложены основные проблемы социальной психологии, причем порядок следования тем отражает основные фундаментальные принципы анализа.

Всего в книге пять больших разделов. В первом рассказывается о предмете и месте социальной психологии в системе научного знания, истории развития основных идей, основополагающих методологических принципах социально-психологического исследования. Второй раздел посвящен закономерностям общения и взаимодействия людей, акцент делается на связи общественных и межличностных отношений, общение рассматривается как их реальное проявление. Там же исследуются структура, механизмы и функции (коммуникативная, интерактивная, перцептивная) общения. В третьем разделе подробно анализируется проблема групп, приводятся их классификации по разным основаниям. Особое внимание уделено большим и малым группам, особенностям общения в них, описанию динамических процессов в малых группах. Анализируя стихийные группы и массовые движения, автор подчеркивает, что "социальные движения ярко демонстрируют сложный предмет социальной психологии как науки: единство базовых психологических процессов и социальных условий, в которых развертывается поведение индивидов в группе" (с.160). Здесь же указывается на психологические особенности этнических групп. Четвертый раздел посвящен проблеме личности в социальной психологии, где, с одной стороны, рассматривается, каким образом общие механизмы общения и взаимодействия, специфически проявляющиеся в разных социальных группах, "задают" личность в определенном социальном контексте и, с другой стороны, каковы формы активности личности в развитии общественных отношений. В пятом разделе характеризуются основные направления прикладных исследований социальной психологии.

Остановимся подробнее на последнем разделе, поскольку здесь много нового, по сравнению с предыдущими изданиями. Специфика прикладных исследований в социальной психологии состоит в том, что они "обгоняют" фундаментальное знание, тогда как обычно в науке наблюдается обратная ситуация. "Нерешенность, спорность, дискуссионность многих проблем социально-психологического знания не позволяют практике ждать того момента, когда все эти вопросы получат окончательные решения" (с.281). Потребности практики и послужили основным стимулом развития социально-психологических исследований в нашей стране.

Доминирование практических запросов имеет как свои положительные, так и отрицательные последствия. С одной стороны, в условиях, когда государство не в состоянии финансировать науку, поддержка социально-психологических исследований из негосударственных (внебюджетных) источников (от заказчика) создает возможность для развития науки. Однако, с другой стороны, зачастую практика (заказчик) ставит такие вопросы, на которые социальный психолог не готов ответить из-за неразработанности проблемы. Тем не менее он дает ответ, пытаясь удовлетворить практическую потребность, однако качество прикладных исследований в этом случае оставляет желать лучшего. (Заметим, что подобная ситуация нередко складывается и в социологии.)

Г.М. Андреева называет две возможные стратегии поведения в такой ситуации (с.281). Первая: определить свои возможности и указать вопросы, на которые при данном уровне развития науки ответы получить невозможно. Вторая: можно принять заказ, хорошо понимая, что полученные результаты не будут достоверными. С точки зрения некоторых исследователей, первая стратегия компрометирует науку, поскольку признает ее неспособность решить отдельные проблемы. Однако принятие второй стратегии компрометирует науку в еще большей степени и может нанести вред заказчику. Нравственная позиция ученого, его моральная и социальная ответственность играют здесь решающую роль.

Что касается вопросов эффективности социально-психологических исследований, как ее измерять и когда, как решать проблему "внедрения", то далеко не всегда (на практике очень редко) социальный психолог может внедрить свои рекомендации, потому что чаще всего субъектами знания проблемы и субъектами ее решения являются разные звенья социального процесса.

В связи с этим следует сказать о границах применения социально-психологического знания, о возможностях социальной психологии как науки. В учебнике рассказано, как решается этот вопрос в рамках концепции "рациональной поведенческой технологии" (Б.Скиннер) и гуманистической ориентации в социологии (А.Маслоу, К.Роджерс и др.). Рассуждая о границах и возможностях социальной психологии, автор утверждает, что последняя не может и не должна претендовать на манипулирование отдельной личностью. "Социальная психология направляет свои рекомендации не в сторону предписаний, что и как делать каждому человеку, но в сторону такого развития отношений между людьми, при котором каждый может осуществить свой выбор, и выбор этот будет оптимальным с точки зрения как потребностей общества (группы), так и с точки зрения отдельной личности" (с.288).

Наряду с прикладной социальной психологией существует еще одна составляющая социально-психологического знания — практическая социальная психология ("социально-психологическое вмешательство"). Сферы деятельности практического психолога и исследователя, занятого в фундаментальной или прикладной социальной психологии, различаются. Первый сам вмешивается в социально-психологический процесс, сам решает проблему. В книге описываются возможные уровни вмешательства, а также роли практикующего социального психолога, акцентируется внимание на необходимости специальной подготовки социальных психологов к этому виду деятельности, которая сегодня у нас практически отсутствует.

В учебнике содержится перечень основных направлений прикладных исследований в социальной психологии, при этом выделяются такие области, как промышленное предприятие, управление, развитие организации, массовая коммуникация и реклама, школа, борьба с противоправным поведением, наука, служба семьи, политика. Автор знакомит с наработками, имеющимися как у отечественных, так и у зарубежных социальных психологов, перечисляет актуальные проблемы социально-психологического изучения.

Оставаясь верной принципу "социального контекста", Г.М. Андреева делает методологическое наблюдение, важное не только для социальной психологии, но и для других социальных наук. Она отмечает, что в связи с преобразованиями, происходящими в российском обществе, перед социальной психологией встают задачи, новые не только по проблематике, но и по теоретико-методологическому характеру. Весь накопленный социопсихологией опыт апеллировал к стабильному обществу. Сейчас необходимо искать ответы на вопросы, возникающие в нестабильном обществе, однако аппарат, средства социальной психологии не адаптированы к тому, чтобы изучать социально-психологические феномены в изменяющемся мире. Поэтому "нужна социальная психология переходного периода для нестабильного общества, с новым комплексом проблем, свойственных именно таким его характеристикам" (с.314).

В заключительном разделе учебника намечаются некоторые задачи для социопсихологии переходного периода, дается анализ социальной нестабильности, обозначаются требующие пристального изучения процессы, с которыми сталкивается массовое сознание в этот период (глобальная ломка устоявшихся социальных стереотипов, изменение системы ценностей, кризис идентичности). Г.М. Андреева пишет: "Если социальной психологии приходится существовать в этом мире, то ее первая задача — осознать характер происходящих преобразований, построить своеобразную программу трансформирования сложившихся подходов в связи с новыми объектами исследований, новыми типами отношений в обществе, новой ситуацией" (с.313).

Рецензируемый учебник — хорошая теоретико-методологическая база для поиска новых принципиальных подходов к анализу социально-психологических феноменов в меняющемся мире. В книге не только перечисляются проблемы, которые изучает социальная психология, но анализируется, как это делается, причем не только данной наукой, но и социологией, психологией в рамках различных теоретических школ и традиций. Автор указывает на слабо разработанные или неисследованные проблемы и предлагает возможные подходы к их решению. Читателю становится понятной основная канва социальной психологии как науки, он видит ее заполненные и незаполненные "клеточки". Этому способствует основательность и логическая стройность изложения, академичность стиля. Впрочем, последнее не затрудняет восприятие работы неспециалистами.

К сожалению, рецензируемая книга с большим трудом пробивает себе дорогу к заинтересованному читателю. Дело в том, что весь первый тираж в соответствии с условиями Фонда Сороса, который спонсировал работу, должен рассылаться в "заинтересованные" вузы страны, и лишь когда поступят заявки на дополнительные экземпляры, учебник может быть переиздан. Однако в настоящее время "Социальная психология" Г.М Андреевой — практически весь тираж — лежит на складе издательства "Наука".

ЛИТЕРАТУРА

1. Андреева Г.М. Социальная психология. М.: Изд-во МГУ, 1980.

Л.А.СЕМЕНОВА, кандидат философских наук

Я.И. Гилинский, В.С. Афанасьев. СОЦИОЛОГИЯ ДЕВИАНТНОГО (ОТКЛОНЯЮЩЕГОСЯ) ПОВЕДЕНИЯ. Учебное пособие. Санкт-Петербург: Филиал Института социологии РАН, 1993. 167с.

Проблема определения нормы и отклонения, как и в конце прошлого столетия, стала весьма актуальной. Это обстоятельство, безусловно, вызовет живой интерес к первому в российской социологической науке опыту систематического изложения социологии девиантного поведения.

Сегодня трудно найти область общественных наук или основанную на них учебную программу, где бы не ощущалась необходимость дополнительных знаний по данной проблематике. Избранная авторами форма учебного пособия является откликом именно на этот двойной "социальный заказ" — научный и учебный, что, в свою очередь, потребовало соблюдения баланса между доступностью изложения и глубиной теоретических обоснований. Из затруднительного положения авторы вышли, вооружившись лаконичностью и обширными ссылками на отечественную и зарубежную литературу.

В пособии, наряду с дефинициями основоположников различных научных направлений, содержатся оригинальные авторские трактовки основных понятий, в частности социологии девиантного поведения. Например, "проступок — действия человека, не соответствующие официально установленным или же фактически сложившимся в данном обществе (социальной группе) нормам и ожиданиям; социальное явление — явление, выражающееся в относительно массовых и устойчивых формах человеческой деятельности, не соответствующих официально установленным или же фактически сложившимся в данном обществе нормам и ожиданиям" (с.7).

Отметим, что при изложении спорных вопросов авторы вносят уточнение: "Разумеется, приведенное определение — лишь одно из многих возможных".

Долгим был путь от социологического осмысления девиантного поведения к социологии девиантного поведения. Латентный отрезок этого пути заканчивается на Э. Дюркгейме, его концепции аномии (с. 10), которая легла в основу работы многих исследователей (Р.Мертона и др.).

После Э Дюркгейма, по мнению авторов, сформировались три основных направления разработки проблематики девиантного поведения. "Во-первых, тема социальных отклонений присутствует в трудах теоретиков" (М.Вебер, П.Сорокин, Т.Парсонс и др.) (с. 11). "Второе направление в изучении проблем девиантного поведения — социологическое исследование его различных форм и сторон, осуществляемое как социологами, так и представителями других общественных наук и прежде всего — юристами" (М.Хальбвакс, У.Томас, Ф.Знанецкий). К этому направлению можно отнести труды в области теории конфликта (Л.Козер, Р.Дарендорф), психоанализа и социальной этологии. "Наконец, в-третьих, складывается собственно социология девиантного поведения как относительно самостоятельная специальная (частная) социологическая теория" (с.14). Она зародилась в недрах структурного функционализма (Т.Парсонс, Р.Мертон).

Эти направления исследовательской деятельности и составляют основу учебного пособия, причем третий, собственно социологический, сюжет занимает основное место.

В книге также говорится о современных зарубежных исследовательских центрах, сделан краткий экскурс в историю социального изучения девиантного поведения в СССР.

Основной координирующий центр исследований в области социальных отклонений сегодня — Комитет социологии девиантного поведения и социального контроля, работающий в рамках Международной социологической ассоциации.

В бывшем Советском Союзе с конца 20-х до середины 50-х годов исследования в различных областях социальной девиации не проводились. Затем наступил период, когда они велись в рамках частнонаучных дисциплин (А.Габиани, Б.МЛевин, АЛепс, Э.Раска, Ю.Саар и др.). Значительная роль в институционализации социологии девиантного поведения принадлежит академику В.Н.Кудрявцеву В ССА успешно работал Комитет социологии девиантного поведения, имевший секции в ряде регионов страны.

Читателей, безусловно, заинтересуют социологические и общенаучные предпосылки современного понимания девиации, анализ причин отклоняющегося поведения.

Отечественная социология традиционно выделяет три уровня познания: общесоциологическую теорию, специальные теории и прикладные исследования. Поскольку социология девиантного поведения — сквозная дисциплина, пронизывающая все уровни, правомерно рассмотреть проблематику девиации под общенаучным углом зрения. Авторы отмечают корреляцию между динамическими характеристиками биологической, физической и социальной систем. В частности, колебания в каждой из них могут носить позитивный и негативный характер. Наблюдения показывают, что эти системы не существуют без отклонений от нормального состояния. Одна из центральных категорий, рассмотренная в пособии, — социальная норма, которая "определяет исторически сложившийся в конкретном обществе предел, меру, интервал допустимого (дозволенного или обязательного) поведения, деятельности людей, социальных групп, социальных организаций" (с. 18). Вывод о неискоренимости социальных отклонений, разумеется, не означает, что можно прекратить борьбу с социальным злом. Главный вывод книги: "Занормированность" человеческой жизнедеятельности — не меньшее зло, чем аномия — "безнормие", "нормативный вакуум". Для нашей недавней истории этот вывод весьма актуален.

Источниками девиантного поведения авторы считают дифференциацию общества и социальное неравенство.

Очевидно, функциональные недостатки официальной структуры, которая представляет собой систему фильтров, ограничивающих путь к успеху законными путями, приводят к образованию неофициальных структур, создающих дополнительные каналы для достижения благополучия, путем не всегда законным. Здесь возможны пять типов поведенческих реакций: "1) подчинение, конформное поведение (принятие целей и средств); 2) инновация, реформизм (принятие целей, устранение средств); 3) ритуализм (неприятие целей, принятие средств); 4) ретритизм, уход (неприятие ни целей, ни средств); 5) мятеж (отказ от целей и средств с заменой их новыми целями и средствами)" (с. 14). Таким образом, отклоняющимися от нормы считаются второй, четвертый и пятый типы поведения.

К основным формам девиантного поведения авторы относят: 1) пьянство и алкоголизм; 2) наркотизм; 3) преступность; 4) самоубийство; 5) проституцию; 6) гомосексуализм. О каждой форме они подробно рассказывают, приводят результаты исследований, мнения специалистов.

Работа завершается главой о проблемах социального контроля (с.139). Авторы дополняют определение социального контроля, данное в "Кратком словаре по социологии", где под социальным контролем понимается механизм саморегуляции в социальных системах (группах, коллективах, организациях, обществе в целом), осуществляющий ее посредством нормативного (морального, правового, административного и т.д.) регулирования поведения людей. Функции социального контроля — создание условий для устойчивости социальной системы, сохранения социальной стабильности и в то же время для позитивных изменений в системе (с. 146). По их мнению, социальный контроль включает в себя и ненормативное воздействие.

"В более узком — социологическом — смысле слова социальный контроль, будучи соотнесен с девиантным поведением, представляет собой совокупность средств и методов воздействия общества на нежелательные (негативно отклоняющиеся) формы поведения с целью их элиминирования (устранения) или же минимизации" (с. 146).

В заключение о причинах появления учебника. Если исходить из концепции авторов, то интерес к девиации в обществе — следствие позитивного отклонения внутри обычных колебаний развития человеческой мысли. В свою очередь эти колебания — отражение глобальных социальных изменений. П.Сорокин создал типологию таких изменений, обозначив их тремя, периодически сменяющими друг друга типами общества — идеациональном, идеальном, чувственном. В идеациональном обществе и науке доминирующим критерием истинности является согласованность с религиозным миропониманием. В идеациональной науке речь может идти только о социологическом аспекте девиантного поведения, о социологическом наблюдении за секуляризацией, которая идентична попытке общественного суицида. Идеалистическое общество, применительно к проблематике возникновения социологии девиантного поведения, носит переходный характер.

Социология девиантного поведения как самостоятельное научное направление возникла после перехода большинства европейских стран к чувственному типу общества. В сенсорном миропонимании и науке единственной реальностью является видимая, ощущаемая сторона жизни. Все социальные процессы переносятся в двухмерное пространство, что делает их более доступными для наблюдения. Этим мы обязаны возникновению новых отраслей научного знания, одна из которых нашла отражение в высокопрофессиональной работе моих коллег.

А.Ю.САЛМИН

К.С. Гаджиев. ПОЛИТИЧЕСКАЯ НАУКА. М.: Сорос — Международные отношения, 1994. 400 с.

С конца 80-х годов на российского читателя обрушился шквал книг, посвященных политической науке. Анализ показывает, что до 1994 года на рынке преобладали "доморощенные" курсы лекций — малотиражные, тяжеловесные по стилю и эклектичные по содержанию. От них резко отличается работа К.С. Гаджиева, и это зримая примета зарождения отечественной политологии.

Учебное пособие "Политическая наука" вышло в свет благодаря программе "Обновление гуманитарного образования в России". Хорошо понимая, что многие оценки политических явлений и процессов дискуссионны, а методы преподавания политологии не разработаны, автор рассматривает основные проблемы современного общества (с. 4). В какой мере ему удалось осуществить свой замысел?

Жанр учебного пособия, предназначенного для преподавателей, аспирантов и студентов гуманитарных факультетов, обязывает учитывать государственный образовательный стандарт по специальности "политология", а также логику постижения этой науки. Неслучайно серьезное внимание К.С. Гаджиев уделяет истории политических учений и методологическим принципам политологии (главы I и II). Интерес вызывает материал о языке и понятийном аппарате политической науки. На наш взгляд, название главы IV "Понятие политического: содержание и сущность" не в полной мере соответствует ее содержанию. Это касается изложения проблем, связанных с государством (§ 2-4), суверенитетом и законом (§ 5), прежде, чем говорится о том, что такое власть и политические системы (§6-10). Кроме того, избирательные системы и избирательный процесс — понятия более широкие, нежели партии и их деятельность (глава IV). Особняком стоит глава VIII "Перспективы российской государственности", было бы логичнее поместить ее после глав о политических режимах и территориальной организации государства.

Автор предваряет свой рассказ об идеологии описанием того, как взаимодействуют политическая философия, теория политики и общественно-политические традиции. Он подробно и аргументированно повествует о развитии либерализма, консерватизма и социал-демократизма. Однако оставляет нерешенной проблему радикализма, которую неправомерно сводит к проявлениям и перевоплощениям тоталитарности (главы VII и XV).

Целую главу (XIII) К.С. Гаджиев посвятил нравственности в политике. Полагаем, эта тема вызовет у читателя особый интерес. Как, впрочем, и глава XVI "Средства массовой информации и политика", где дается представление о взаимосвязи профессий политика, журналиста и обществоведа. По нашему мнению, предварить эту главу следовало бы разделом о политической коммуникации и риторике.

К сожалению, в рецензируемом пособии как отдельные объекты исследования не выделены политическая география и регионалистика, мировая политика и международные отношения, этнополитология. Учитывая недоступность для студентов специальной литературы, желательно при переиздании дополнить пособие соответствующими материалами.

Отказавшись от иерархического соподчинения идейно-теоретических обоснований политики, отдельных политических систем и институтов (с. 8), К.С. Гаджиев подчеркивает, что эти феномены общественной жизни представляют научный интерес в их современном проявлении и взаимодействии. Вопреки устоявшейся традиции, он указывает на неразрывную взаимосвязь исторического и политического знания (с. 6,8 и далее).

Вызывает споры определение места политологии в системе гуманитарных и социальных наук. Автор убедительно обосновывает различия между политологией, государствоведением, философией и социологией политики (с. 10-12). Вместе с тем в его трактовке предмета политической антропологии неправомерно акцентируется роль первобытных и архаичных форм человеческого поведения. В этом разделе политической науки следовало бы раскрыть взаимодействие биологических и социальных мотивов поведения в современных сообществах (с. 12).

Автор поднимает вопрос о причинах возникновения политической науки и ее обособления в системе гуманитарного знания. К.С. Гаджиев напоминает, что до XVIII века ученые считали себя не специалистами в отдельной области знания, а искателями мудрости. По-новому подошел автор к изучению правовой мысли XIX века, актуально его напоминание о бесплодности юридического формализма. В книге подробно рассматривается институциональное становление политологии, преодолены упрощенные представления об изначальном доминировании ее североамериканской традиции. Однако вряд ли правомерно употреблять термин "политология", рассказывая о российской политической традиции первой четверти XX века (с.30).

В главе II "Методологические принципы политологии" наибольший интерес вызывает авторская трактовка проблемы объяснения и понимания. Политический анализ не может основываться на одних только фактах. Самостоятельность нравственных и эстетических ценностей бесспорна. Мы живем и действуем в мире образов, символов, и поэтому одномерно-объективистский подход к политике бесперспективен.

Представляется дискуссионной точка зрения автора на проблему гражданского общества в главе III "Социологические основы политики". Тем самым он признает евроцентристскую и эволюционную парадигму, отказывается от обсуждения ключевых вопросов: Существуют ли мировая цивилизация и глобальные закономерности ее становления? Какова роль России и Востока в истории политики? Можно ли считать "гражданское общество" ориентиром развития для этих политико-культурных миров (с. 62-81)? Следствием "выпадения" этой проблемы из логической цепочки умозаключений стала абстрактность оценок гражданского общества.

Обосновывая ключевое значение категорий "власть" и "государство" в понятийном аппарате политологии, К.С. Гаджиев рассматривает власть как систему коммуникации в ходе повседневных политических отношений. Он приводит весьма актуальное высказывание Т.Парсонса: "Власть занимает в анализе политических систем место, во многих отношениях сходное с тем, которое занимают деньги в экономических системах" (с. 100).

Автор сумел решить сложный вопрос о соотношении категорий "политическая система" и "избирательная система". Причем его выводы опираются на глубокий анализ существующих политологических концепций (с. 115). Материал о типологизации политических систем требовал оценки существующих систем в США, Франции, Германии, России. К сожалению, в пособии ее нет. Чтобы избежать абстрактности, следовало бы рассказать о структуре органов власти и привести соответствующие ссылки (с. 118-120).

На наш взгляд, параграф о практике властвования и урегулирования конфликтов в условиях демократий XIX-XX веков логичнее было бы поместить перед материалом об историческом развитии политических систем. Характеристика политического режима может сочетаться с анализом внеинституциональных традиций стран и народов (с. 120-127). В рецензируемой книге весьма расплывчато определены сущность и признаки политического режима. В то же время подробно рассказывается о тоталитаризме и его демонтаже — теме традиционно интересной для нашего читателя.

Проблемные вопросы к главам и параграфам пособия развивают способность к самостоятельному анализу политических явлений. Смело рекомендуем работу К.С. Гаджиева студентам гуманитарных факультетов.

А.В.БАРАНОВ кандидат исторических наук

В.Б. Ольшанский. ПРАКТИЧЕСКАЯ ПСИХОЛОГИЯ ДЛЯ УЧИТЕЛЕЙ. М,: Онега, 1994. 272 с.

Попытка внимательнее всмотреться в себя и в других в периоды социального кризиса, вызывающего у многих смятение, деформацию ценностей, смысловой вакуум — одно из интуитивных средств избежать того, что принято сегодня называть модным словом "невротизация". Спрос рождает предложение. Количество популярных изданий, так или иначе касающихся психологии человека, стало трудно обозримым. Значительно меньше изданий научных (в основном это переводы классики, бывшей дотоле почти недоступной) и уж совсем мало учебников и учебных пособий, особенно если учесть, что число психологических факультетов и отделений в вузах страны постоянно увеличивается.

В этой связи выход в свет "Практической психологии для учителей" — событие весьма своевременное. Название книги настраивает на изложение главным образом практических аспектов проблем возрастной и педагогической психологии. На самом деле здесь затрагиваются по большей части социально-психологические вопросы и почти нет практических рекомендаций, о чем автор и предупреждает читателя в предисловии.

Свое обращение к социальной психологии Ольшанский обосновывает тем, что именно она сегодня нужна педагогической практике и именно она была больше, чем другие отрасли психологической науки, "обескровлена" в прежних учебных программах педвузов. Идеологический прессинг прошлых лет сильно сказывался на отечественной социальной психологии как раз потому, что она социальна по определению. Изучать реальные процессы в больших и малых группах, вечную проблему "личность и группа" позволялось только с позиций "единственно верного учения". В результате — почти абсолютная неготовность и беспомощность перед лицом тех лавинообразных процессов, которые сотрясают страну уже несколько лет (этнические и социальные конфликты, возникновение этнократий, рост радикальных настроений, шарахание от коллективизма к крайнему индивидуализму, отчужденность и т.д.). При этом в силу инерционности массового сознания скепсис учащейся молодежи к социальным дисциплинам, которые были далеки от реальной жизни, все еще сохраняется. Автор старался в первую очередь дать почувствовать студенту захватывающе интересную проблематику социальной психологии и ради этого не побоялся пойти на нарушение традиционных для жанра учебника ограничений.

Четыре главы книги: "Школа и общество", "Личность и социальные ценности", "Личность и социальные роли", "Индивидуализация социальных схем" лишь косвенным образом затрагивают такие традиционные проблемы, как межличностные отношения и динамику малых групп. Как объясняет Ольшанский, он намерен подготовить вторую часть пособия, куда будет включена тема "Коллектив: учитель в системе межличностного сотрудничества и конфликтов". Подобная расстановка акцентов нетипична для отечественных учебников в этой области. Западные ученые давно говорят о фактическом существовании двух социальных психологии — "социологической" и "психологической". В рассматриваемом случае мы имеем дело именно с "социологическим" ее вариантом, что, как всякая "аномалия" (по крайней мере для традиций российских педагогических вузов последних десятилетий), нуждается в обосновании. И автор вполне справляется с этой задачей. Он приводит результаты социологических исследований, которые помогают живо представить читателю социально-психологические настроения, ожидания и устремления молодежи 80-х — начала 90-х годов. Зафиксировано снижение ориентации на добросовестный труд, неадекватный этому уровень материальных и статусных притязаний, перемещение потребностей в признании из публичной сферы в приватную, что объясняется утратой в глазах молодого человека авторитета самого общества. Такая "революция притязаний" (термин Ольшанского) имеет два последствия — во-первых, активизацию конструктивной деятельности, направленной на достижение новых целей и, во-вторых, крушение надежд, состояние фрустрации для сотен тысяч молодых людей, что, в свою очередь, влечет за собой повышение агрессивности, фиксацию ригидных форм поведения, неврозы.

Переход от изложения проблем, знакомых читателю по собственному опыту (настроения молодежи, обесценивание денег, скачущие цены), к объяснению научного понятия фрустрации совершается автором очень естественно. Актуализация знакомого опыта — необходимый пусковой механизм обучения, и эту истину Ольшанский умело применяет на практике.

В состоянии фрустрации "разрушение" можно заменить конструктивным "разрешением проблемы". Последнее, однако, затруднительно, если человек ощущает угрозу. Вслед за А.Маслоу автор подводит читателя к выводу, что именно ощущение угрозы, а не сами лишения являются непосредственной причиной агрессии. Следовательно, не хочешь вызывать агрессию человека, дай ему понять, что ему ничего не угрожает.

Задачи школы в условиях повышенного риска, разочарований, роста агрессивности — содействовать формированию более реалистических притязаний молодежи, а с другой стороны — разъяснять суть происходящих изменений с тем, чтобы не допустить преувеличенного ощущения угрозы, способного вызвать неконтролируемые эмоции.

В главе 'Школа и общество" поднимаются проблемы порядка в социальной системе, отличий функционирования социального организма от биологического, опредмечивания мыслей, идей в поступках и материальных объектах и обратного процесса их распредмечивания, проблема отчуждения (от социально-экономического ее аспекта к индивидуально-психологическому), рассматриваются понятия социальных санкций, социального контроля, социальных норм и аномии. Последний термин и сама концепция Р.Мертона вводятся Ольшанским для объяснения современной социальной ситуации в нашей стране, в частности, причин, влияющих на расширение масштабов отклоняющегося поведения.

Стремясь актуализировать для учителя текущий опыт, автор привлекает к аргументации или иллюстрации источники (тексты, идеи), имеющие слишком локальное значение, "к случаю". Так, говорится о выделении Мертоном типов поведения в зависимости от отношения к целям и средствам, задаваемым культурой, но сами типы не называются. В качестве иллюстраций тут же используются выдержки из газетной статьи о чеченской мафии и высказывания гангстера Аль-Капоне (с.29). Иногда создается впечатление беглости изложения.

В этой же главе автор анализирует проблемы под общим названием "Общество и образование", рассматривает социальную стратификацию функции образовательных структур, профессиональные ориентации учащихся и их соотношение с потребностями общества. Особый интерес вызывает обсуждение "элитарности" в образовании, психологических аспектов образовательной селекции.

В книге подробно анализируются роль и место учителя в современном обществе. При этом социологические выкладки удачно сочетаются с собственно психологическими вопросами о стрессовых факторах в работе учителя и защите от них, о "комплексе превосходства". Автор приглашает молодого читателя вместе разобраться в "плюсах" и "минусах" учительской жизни, в том числе в "скрытых" истоках удовлетворения в работе (предоставление статуса и персональной идентичности, разделяемую с другими людьми общность деятельности и т.п.).

Глава "Личность и социальные ценности" — более "психологическая", по сравнению с "социологической" первой главой. Здесь обсуждаются такие традиционные для социально-психологических пособий понятия, как установки, аттитюды, ценности, подробно излагаются идеи гештальт-психологии, которая переживает своеобразный ренессанс. Весьма актуальным является параграф о семиотических аспектах функционирования психики — знаках, значениях, категориальной структуре сознания, процессах категоризации. Все это не находило должного отражения в прежних учебниках. Вполне оправдано обращение к культурно-исторической концепции Л.С.Выготского. Жаль, что автор не привлек к изложению современные работы, в частности, отечественные исследования по психосемантике.

В начале главы вводится метафора "психика — черный ящик", затем постулируется экспериментальное ее изучение по типу "стимул — реакция" как единственно возможный метод. Завершающий главу параграф "Когнитивная система" имеет подзаголовок "Разгадка "черного ящика". Здесь дается оценка классическому бихевиоризму, а также гештальтпсихологии и психоанализу, которые, конечно, не нашли разгадку "черного ящика". Но дальше утверждается, что с данной задачей вполне справились теории когнитивного диссонанса (Т.Ньюком, Ф.Хайдер, Л.Фестингер). Теории эти излагаются увлекательно, приводятся удачные примеры, но ни одного критического суждения при этом не высказывается. Между тем критика упомянутых теорий (в первую очередь западными авторами) давно стала такой же классикой психологии, как и они сами.

В главе "Личность и социальные роли" рассматриваются понятия социальной роли и статуса, Я-концепции, ролевого и внутриличностного конфликта, проблемы сензитивности и самопрезентации. Все эти вопросы увязываются с практической работой учителя.

Проблемы управления (точнее, педагогического управления) рассматриваются в последней главе "Индивидуализация социальных схем". В ней анализируются психологические основы зависимости власти, природа и структура педагогического авторитета, функция и стиль руководства, проблемы трансакции.

К очевидным достоинствам пособия следует отнести наличие хорошо продуманного списка вопросов для группового обсуждения в конце каждого параграфа. Обширный иллюстративный материал (таблицы, схемы, рисунки) можно легко переснять на пленку и использовать в виде слайдов, что и предлагает автор.

Книга несколько перегружена данными социологических исследований. Жанр учебного пособия позволил бы ограничиться содержательными выводами того или иного опроса. Учитывая, что за последние пять лет в социально-экономической структуре и социальной психологии российского общества происходили весьма существенные изменения, частые ссылки на социологические опросы 80-х годов (особенно те, которые касаются интересов, ценностей и намерений людей) вряд ли оправданы.

Среди цитируемых и упоминаемых Ольшанским источников относительно мала доля изданных за последние пять-семь лет. К недостаткам книги следует также отнести и некоторые стилистические погрешности: например, при обсуждении процентного распределения ответов респондентов на вопросы анкеты, употребляются выражения типа "познавательные ориентации школьников почти вдвое, а политические в полтора раза ниже, чем у представителей других групп" (с. 1). Учащемуся будет трудно понять, что это лишь социологический слэнг и что выраженность познавательных и т.п. интересов людей на самом деле не может сравниваться в интервальных шкалах. В целом же автору удалось сочетать научный, публицистический и беллетристический стили, что и должно, на наш взгляд, отличать учебники такого рода.

Книга несомненно внесет важный вклад в дело психологического образования как будущих, так и уже работающих педагогов. С полным основанием она может быть рекомендована и заинтересованным родителям как ценный и, к сожалению, редкий (учитывая малый тираж) источник.

ЛИТЕРАТУРА

1. Андреева Г.М., Богомолова Н.И., Петровская Л А. Современная социальная психология на Западе: теоретические направления. М.:МГУ, 1978.

А.А. ЛУЗАКОВ, кандидат психологических наук

МЕЖДУНАРОДНЫЙ СПРАВОЧНИК ПО СОВРЕМЕННЫМ НАПРАВЛЕНИЯМ В СОЦИОЛОГИИ / Под ред. Р.Моэна, А.Уилки. Вестпорт: Гринвуд Пресс, 1994- 837 с.

INTERNATIONAL HANDBOOK OF CONTEMPORARY DEVELOPMENTS IN SOCIOLOGY / Ed- by R.Mohan, A.Wilke. Westport: Greenwood Press, 1994. 837 p.

Подготовка обзорного справочника по "региональным социологиям" требует решения исключительно сложной теоретической проблемы: в какой степени содержание социологической науки зависит от местных социально-политических и исторических факторов? Если бы подобный вопрос был адресован, например, физике, его бессмысленность была бы ясна изначально. Не может быть российской, американской, китайской физики, может быть лишь развитие науки в различных странах. Иное дело — социология, которая непосредственно ориентирована на проблемы, с которыми сталкивается общество в тот или иной период своего развития. Неудивительно, что даже в одной стране могут развиваться две социологии — франкоязычная и англоязычная — в данном случае речь идет о Канаде.

В первой половине XX столетия казалось очевидным, что универсальная научная программа социологии разрабатывается американскими специалистами. Сегодня идея "многих социологии для одного мира" получила почти всеобщее признание, и социологическая наука, пришедшая на смену идеологическим мифам, отождествляет себя со способом самоконституирования общества.

Рецензируемое издание заменило "Справочник по современным направлениям развития мировой социологии", опубликованный под редакцией Р.Моэна и Д.Мартиндейла в 1975 году В фокусе нового издания — развитие социологии в более чем 30 странах с середины 1970-х годов. Статьи, подготовленные, как правило, ведущими представителями "региональных социологии", содержат сведения об основных теоретических концепциях, методах исследований, авторитетных научных центрах. В справочнике шесть разделов, объединенных по географическому признаку. Каждый из разделов оснащен кратким комментарием.

Первый раздел посвящен социологии Западной и Северной Европы.

П.Ансарт рассматривает четыре парадигмы, задававшие тон в теоретических дискуссиях во французской социологии в 60-80-е годы: "генетический структурализм" П.Бурдье, "динамический структурализм" Ж.Баландье и А.Турена, "стратегический подход" М.Крозье и "методологический индивидуализм" Р.Будона. Он показывает, как в этих парадигмах трансформировались и использовались концепции О.Конта, А.Токвиля, Э.Дюркгейма, П.Прудона, К.Маркса, М.Вебера и др.

Британская социология традиционно смыкается с социальной политикой и левыми общественными движениями. Такое положение дел сохранилось и поныне. С.Иерли — автор очерка о британской социологии — рассказывает о сложностях, возникших после прихода к власти консервативного правительства М.Тэтчер (он акцентирует внимание на осложнениях с финансированием), оценивает уровень разработок социологических проблем преступности, здравоохранения, положения женщин, охраны окружающей среды, указывает на достижения английских ученых в социологии науки, в применении методов анализа разговорной речи, в исследованиях социальной стратификации, а также на рост их интереса к постмодернизму.

Социолог из Германии В.Бехл после экскурса в историю немецкой социологии разбирает доминирующую социологическую парадигму. Он отмечает как сходство немецкой социологии с американской, так и особенности: повышенное внимание к наследию "классиков", соперничество между последователями Франкфуртской и "либерально-консервативной" школ (особое внимание автор уделяет работам Ю.Хабермаса и Н.Лумана), резкое падение привлекательности марксизма в 80-е годы, перспективы дальнейшего развития феноменологии, стагнацию этнометодологии и символического интеракционизма.

Из статьи об австрийской социологии можно узнать о ее подъеме в межвоенный период, отсутствии исследований в течение ряда лет по окончании второй мировой войны, медленном восстановлении и институционализации начиная с 60-х годов. Материал о шведской социологии содержит анализ причин ее относительно позднего становления (главная из них — однородность общества), информативную таблицу о "трех поколениях" отечественных социологов, объяснение причин появления (в 1970 году) новой "активистской" социологии. В сборнике также подробно рассказано о развитии социологии в Финляндии.

В раздел "Социология Западного полушария" включены несколько статей по социологии США: Г.Кинлока рассказывает о ее существовании как академической дисциплины на основе изменения тематики дискуссионных материалов в выпусках "American Journal of Sociology" и "American Sociological Review" с 1902 г. по 1989 г., Т.Пити — о методологии американской социологии, Р.Моэн и А.Уилки — о вопросах теории и темах, доминировавших в период с 1975 года до начала 90-х годов.

Статья Х.Дикинсона и Б.Болариа содержит две основные части: в первой рассмотрена социология франкоязычной провинции Квебек, во второй — социология англоязычной части Канады. Авторы полагают, что "исторически развитие социологии связано с развитием государств-наций и национальных обществ" (р.229). Американский ученый Л.Блахм, проработавший несколько лет в Бразилии, выступает со статьей о "социологии социологической перспективы'5 в странах Латинской Америки.

В разделе, посвященном развитию социологии в Восточной Европе, отражены существенные изменения, произошедшие в науке этих стран под влиянием исторических поворотов и реформаторских преобразований. Очерк о российской (в том числе советской) социологии подготовлен Г.С.Батыгиным и И.Ф.Девятко. К сожалению, за время, прошедшее между подготовкой рукописи и выходом справочника в свет, в России произошли столь радикальные изменения, что материал представляет в значительной степени лишь исторический интерес. Авторы статьи о венгерской социологии рассказывают о ее поэтапном становлении с середины XIX века, проблемах "профессионализации и институционализации при госсоциализме", статьи о болгарской социологии — о росте числа исследований в последние 30 лет, об "абстрактно-теоретической" и "конкретно-эмпирической" социологии, об исследованиях на макро- и микроуровне, статьи о польской социологии — о тесной связи социологических идей с мощным подъемом, а затем спадом движения "Солидарность", переходом страны к рыночной экономике.

В разделе "Социология Южной Европы" представлены материалы о греческой, испанской и итальянской социологии. О греческой социологии сказано, что она возникла еще в начале XX века, развивалась параллельно с социальной структурой общества (например, в 50-х годах греческое общество перестало придерживаться крепких традиционных устоев и начало воспринимать западно-европейский и американский стили жизни), однако еще не достигла полной институционализации и интеллектуальной зрелости. Испанская социология названа "молодой". В последние 20 лет она переживает бум, который сопровождается ростом специализации и превращением в "более аналитическую, сравнительную и плюралистическую социологию", — пишет К.Соле. Известный социолог Ф.Ферраротти определяет место итальянской социологии в обществе и ее состояние, проводит детальный анализ действовавших на нее факторов и важнейших направлений, существовавших до и после второй мировой войны, роль социологии в итальянском обществе, характеризует недавние работы А.Адриго по системной теории Н.Лумана и Л.Галлино по социобиологии.

В разделе "Социология Африки и Ближнего Востока" наиболее интересен материал об Израиле. Там говорится об истории израильской социологии, ее теории — структурно-функциональной "консенсуальной" модели, применении теории власти и конфликта, неомарксизме, феноменологии и символическом интеракционизме, подчеркивается роль "главного теоретика" Ш.Айзенштадта. Подробно рассказано о специфических для Израиля, из-за особенностей его формирования и устройства, направлениях исследований: социологии киббуцев, изучении этнических групп (сефардов и ашкенази), абсорбции иммигрантов, а также социологии образования, политической социологии, социологии религии и еврейства.

В статье о марокканской социологии содержатся сведения о ее генезисе в колониальный и в постколониальный периоды, о сохраняющихся связях с французской социологией, Повествуя о социологии в Зимбабве, автор отмечает ее смешение с социальной антропологией, преобладание неомарксистских концепций.

Раздел справочника "Социология на Востоке" открывается статьей К.Бэлдок о развитии социологии в Австралии и Новой Зеландии. Социология в этих странах начала развиваться только после второй мировой войны, но очень быстрыми темпами. Австралийская и новозеландская социология имеют отличительные черты западных "социологии", но теперь все дальше удаляются от них, вырабатывая собственные традиции.

Историю китайской социологии М.Ян разделяет на три этапа: появление и институционализация с конца прошлого века до 50-х годов, запрет в 50-70-х ("культурная революция"), восстановление с 1979 года. Автор анализирует нынешние теоретические и методологические "дилеммы": марксизм, западные концепции, китайский путь.

Р.Моэн и В.Пиллаи считают современную индийскую социологию продуктом синтеза двух культурных потоков: традиционной индийской культуры ("индийский традиционный гуманизм") и западной культуры ("западный позитивизм"). В раздел также вошли статьи о развитии социологии в Японии, Гонконге, Бангладеш, Пакистане и Непале.

Справочник Р.Моэна и А.Уилки имеет исключительно важное значение для понимания современного состояния социологической науки в мире и является незаменимым пособием для преподавания и исследовательской работы.

А.А.. СТУКАЛО аспирант Института социологии РАН

¹ О6 этом уже рассказывалось в журнале. См. Давыдов Ю.Н. О пользе чтения старых писем (Социологический журнал, 1995, N 1).

версия для печати